Но вот она снова здесь. Я никогда от нее не избавлюсь. Это как противный прыщ, который постоянно возвращается, сколько бы раз я его ни выдавливал. Я просыпаюсь утром, и – ага, вот она, снова выскочила, красная и блестящая, во всей красе.
Но это мой последний шанс, и, честно говоря, если я не смогу собраться с силами, чтобы вылечить руку, голову и душу, которая, как мне кажется, все равно не поддается лечению, то все, конец, просто конец. Тогда мне придется перевернуть жизнь с ног на голову и начать все сначала, с нуля, а может, с ноля целых шести десятых, потому что во мне живет надежда, которая говорит: «Нет, друг, ноль – это ноль, а ноль – это ничто, так не бывает, понимаешь? Не бывает».
«До конца трансферного сезона», – твержу я себе снова и снова. Вдруг поможет, если я буду твердить это себе не переставая. До конца трансферного сезона, до конца трансферного сезона, ДО КОНЦА ТРАНСФЕРНОГО СЕЗОНА.
И так всю дорогу. Все время, пока я сижу в душном автобусе, который везет меня обратно в Аспен, потому что у меня нет денег на такси. На меня все пялятся, потому что прекрасно знают, кто я такой, и удивляются, какого черта я еду на автобусе. Я мог бы им рассказать. Примерно так: «Знаете, я должен купаться в деньгах, но, ха-ха, я совсем на мели, а сестра ходит по ночам на вечеринки и возвращается домой с пачкой купюр по доллару, и я не понимаю, когда она успела вырасти. Но знаете, что? У меня есть время до окончания ТРАНСФЕРНОГО СЕЗОНА, так что мне не придется ездить в этом дерьмовом автобусе и смотреть на ваши ошарашенные лица. И вот еще: я не могу этого сделать, потому что совсем вымотался. Круто, правда?»
Вот как бы это звучало, если бы я заговорил. Но я просто пялюсь в ответ, пока они не отвернутся и не почешут шею, спину или задницу.
Джослин из дома напротив стоит за белой кружевной занавеской и наблюдает за мной, когда я сворачиваю на нашу улицу. Я сразу ее замечаю, потому что их дом стоит первым, рядом с ним – длинная тропинка, ведущая в лес, а за деревьями – гора Баттермилк, бесконечно высокая и бесконечно красивая.
Это так в духе Джослин. Стоять и таращиться. В этом нет ничего плохого, потому что она такая, какая есть, и, честно говоря, я не возражаю. Но от того, как она наклоняет голову, и на ее лице появляется жалость, мне становится не по себе – неужели я насколько плохо выгляжу?
Проходя через палисадник по дорожке к веранде, я замечаю множество рождественских роз и анютиных глазок среди бурой травы. Не то чтобы это было красиво, потому что они увядшие, скрюченные и какие-то коричневые, все до единого, и я думаю, как это грустно, ведь эта клумба была маминой любимой, и у Арии тоже. Они вместе ее сажали, постоянно обливаясь водой и смеясь, с чумазыми лицами, и каждый раз, когда я смотрел на них, мое сердце замирало.
Но теперь тут ничего не цветет. Все умерло.
Камила сидит в гостиной. Ее волосы заколоты в черный пучок толстой заколкой, что очень некрасиво, но сестре идет. Она сидит в своей нише у окна, на эркере, заваленном разноцветными подушками, поджав ноги, накрывшись шерстяным одеялом, потому что ей всегда холодно, на коленях у нее лежит клетчатый блокнот – тот самый, на котором написано имя Пакстона, с сердечками на обложке.
Когда я кладу ключи в деревянную чашу на комоде, она поднимает глаза.
– Эй, – говорю я, но она игнорирует меня и продолжает писать что-то розовым фломастером, который я уже сто два раза просил ее не использовать для школьных заданий.
– Эй, – окликаю я ее еще раз и громче – может, тогда она поймет, что я имею в виду ее, как единственную в этом доме.
Камила закатывает глаза.
Я захожу в гостиную и сажусь на диван. По телевизору показывают «Семейство Кардашьян». Я беру пульт и выключаю его.
– Я вообще-то смотрела, – говорит она.
– Давай помиримся?
– Нет. Я хочу посмотреть шоу.
– Не волнует.
Вздохнув, Камила поворачивается ко мне. Блокнот сползает с ее коленей. Я вижу формулы, корни, буквы, векторы, но ни сердец, ни Пакстона, и мне становится легче.
– Ты сильно облажался, Уайетт.
– Знаю. Но, честно говоря, и ты тоже, – я придвигаюсь к ней и тянусь к ее руке. Она хочет вырвать ее у меня, но я не отпускаю, в смысле, ее руку, но и сестру тоже, потому что иначе она упадет – тут слишком низко, а я не хочу, чтобы она стала такой же, как я.
– Я знаю, что сейчас нам тяжело, Камила. И тебе особенно. Между тобой и мамой была очень сильная связь, будто она была твоим криптонитом или типа того, и понятно, что ты переживаешь, особенно после ухода Арии – она была всем, что у тебя осталось. И да, я был эгоистом, потому что думал только о себе, пил и употреблял наркотики. Думал: «Да кого это волнует», но мне стоило учесть, что мои действия могут иметь последствия, которые повлияют на Арию, и думать не только о себе и своем сердце, но и о твоем. Прости меня за это, Камила, пожалуйста, прости.
