Ее глаза блестят, но она не плачет. Может быть, потом, у себя в комнате, но не здесь, передо мной. Она теперь большая, сама зарабатывает деньги, забыла Санта Клауса, хочет всегда быть сильной, и она хочет показать это мне, очень старается. Ей семнадцать, черт возьми, семнадцать. Она должна носить блестящие платья и танцевать в спортзале, с помпонами в руках, с улыбкой на лице. Вместо этого она сидит здесь с таким видом, будто прожила три жизни, и все они были плохими, погаными, поистине ужасными.
– Это Ариа виновата, – говорит она, – она сбежала. Не ты. И это она бросила меня. Не ты.
Я сжимаю нежные пальчики сестренки, как тогда, когда ей было четыре, а мне восемь, и она плакала в кроватке, а я спешил к ней, чтобы мама с папой могли поспать.
– Она ушла, потому что я ужасно поступил, Мила. Она бы до сих пор была тут. И ты не виновата в том, что она уезжала, ясно? Все, что было между ней и мной, никак не связано с тобой. Она до сих пор тебя любит, я уверен. Это же Ариа, а ты – ее маленькая Мила, с которой она плела браслетики, рисовала по номерам и пекла разноцветное рождественское печенье, и ты всегда для нее такой останешься.
– Даже если так, – говорит она, на ее щеках появляются красные пятна, и качает она головой. Пучок покачивается: влево, вправо, влево, вправо. – Даже если так, Уайетт, это все равно неважно. Я больше не могу с ней видеться.
– Почему?
– Потому что вы больше не встречаетесь.
От этих слов больно. Это неправильно, совсем неправильно, потому что имена Арии Мур и Уайетта Лопеза всегда должны произноситься вместе.
– Послушай, Мила. Мы с тобой два разных человека. То, что в наших жилах течет одна кровь, не означает, что ты должна страдать из-за того, что сделал я. Это я все испортил, а не ты. Ариа бросила меня, а не тебя. И если уж нам приходится жить в такой ситуации, то, по крайней мере, ты должна наслаждаться каждой минутой с ней и радоваться, что она тебя по-прежнему любит, ведь так и есть, и нет причин думать иначе.
Темные глаза сестренки смотрят на меня. Ее радужка точно такого же цвета, как у меня. Глаза шоколадно-карие, только вокруг зрачка как-то по-другому, немножко светлее, словно там золотой круг, совершенно необычный.
– Хорошо, – шепчет она, но Камила не из тех, кто шепчет, поэтому она прочищает горло и повторяет, громко и четко, потому что хочет казаться сильной, моя сестренка. – ХОРОШО.
– Ого, ладно, только не кричи на меня.
Камила смеется.
Мое сердце трепещет, клянусь. Это лучшее, что я испытывал за последние дни, недели, месяцы или годы, не знаю, но это, безусловно, прекрасно.
Я встаю.
– Ну что, теперь-то мы пойдем на конкурс супов?
– Только я не буду ничего пробовать, – она откладывает блокнот в сторону и выползает из своего алькова. – Там вечно мерзкие супы.
– Мой ты должна попробовать.
– Ты приготовил суп?
В ее вопросе столько удивления, неверия и сюрреализма, что я почти решаю, что кулинар по ее меркам – это сверхчеловек.
– Да. Я даже зарегистрировался. Хочу выиграть золотой половник.
Камила идет за мной на кухню – нет, скорее, проскальзывает на кухню в шерстяных носках в желтую крапинку.
– Зачем он тебе?
– Понятия не имею. Но я подумал, что, если выиграю, это будет достижение, да ведь? Как раз что надо. Может, перестану себе казаться полным болваном.
Сестренка одаривает меня легкой улыбкой:
– Ты не болван, Уайетт.
Я улыбаюсь в ответ:
– Спасибо.
Затем я отхожу за кухонный островок и поднимаю крышку кастрюли. Камила заглядывает в нее, и я вижу, что ее глаза полны надежды. Думаю, она ждет чуда, чего-то действительно крутого, ведь я варил суп, о, боже, это же так сложно.
Воодушевление на ее лице исчезает, когда она заглядывает в бурлящую кастрюлю.
– Это что?
– Неплохо, да?
– Он похож на рвоту, Уайетт.
– Это банановый пудинг.
– Банановый пудинг, – повторяет она.
Я киваю, взяв в руку деревянную ложку, чтобы снова перемешать.
Она снова заглядывает в кастрюлю:
– Ты проиграешь.
– Почему?
– Банановый пудинг – это не суп.
Я щелкаю языком:
– Ты слишком серьезно относишься к формулировке. Это же Уильям. Помнишь тот случай с супом два года назад? В тот раз он…
– Сделал суп из муки! Такой отвратительный! Хотел, чтобы мы его съели. Все, – она гримасничает. – Меня тошнит от одной мысли. Серьезно, даже сейчас.
Я смеюсь:
– Да, он так гордился, что не понял, что все ушли из-за него.
Камила моргает. Вид у нее немного растерянный. Неудивительно.
– Ладно, Уайетт. Беру свои слова обратно. Твое банановое блюдо тоже подойдет.
– Банановый пудинг – это любовь.
Она поднимает брови, окунает палец в кастрюлю и облизывает его, а затем кивает:
– Бананово-пудинговая любовь.
– Если Уильям узнает, что ест блюдо, в которое ты окунала немытый палец, он тебя прикончит.
– А с чего ты решил, что он немытый?
– Потому что ты сама грязнуля, – говорю я. – Когда я выхожу из своей комнаты, в коридоре стоит вонь – твоя куча белья даже из-за закрытой двери воняет на ядерном уровне! Под ней, небось, до сих пор лежат мокрые летние бикини и плесневеют.
– Может быть, – она снова сует палец в мой пудинг. – Он в самом деле вкусный.
– У тебя под кроватью живут крысы.
– И что?
