– А в ванной… фу, слив. Смотри, у меня мурашки по коже, видишь? Когда я думаю о том, что волосы, слизь, ржавчина и кто знает, что еще, живут в идеальном симбиозе с твоим сливом в душе, мне становится так плохо, что аж тошнит.
– Но не тошнит же.
– Подкатывает. Знала бы ты, как.
– Так мы едем на конкурс или как?
– Едем, – я накрываю кастрюлю крышкой и выношу ее из кухни. – Но, когда вернемся, ты приберешь свою комнату.
– Я на это не соглашалась, – говорит она, когда мы обуваемся: она – уродливые угги, я – свои ботинки «Тимберлендс». Когда мы одновременно поднимаем глаза и встаем, сестра берется за дверную ручку. Она оглядывается через плечо, пучок снова ходит влево, вправо, влево, вправо. Она смеется прекрасным, давно забытым, неземным детским смехом, который все еще живет внутри нее, где-то глубоко внутри, где-то очень глубоко – но не сейчас, сейчас ее смех совершенно искренний.
Она смеется и говорит:
– Крысы, Уайетт, крысы во мне так разочаруются!
Я люблю сестру и всегда буду любить. Иногда больше, иногда меньше, но всегда ровно настолько, чтобы хватило на двоих.
Сегодня выдался один из самых холодных ноябрьских дней. На небе больше нет голубых полос, там сплошная серость. Впервые в этом году приходится достать из шкафа шарф, шапку и перчатки – красно-золотой комплект с гербом Гриффиндора.
Внизу меня ждет Харпер. Она разговаривает с мамой, у которой в руках кастрюля с тыквенным супом. Я делаю последние несколько шагов по скрипучей деревянной лестнице, поворачиваюсь, держась за край перил, и встаю перед ними:
– Я готова.
При виде меня у Харпер глаза лезут на лоб, а мама замолкает на полуслове.
– Что? – спрашиваю я.
Харпер показывает на меня пальцем:
– Это что такое?
– Мое лицо.
– Ариа, – говорит мама, в ее голосе слышится изумление. – С каких пор ты начала так краситься?
– Как «так»? – мое сердце замирает. – Я перестаралась?
– Давай-ка подумаем, – бормочет Харпер. – Мы собираемся сегодня участвовать в прослушивании на «Топ-модель по-американски»? Нет. Если да, то мне придется вернуться и переодеться, потому что я думала, что мы просто идем через дорогу на конкурс супов.
Я со стоном говорю:
– Значит, точно перестаралась.
– Нет, – отвечает мама. – Нет, просто ты… выглядишь иначе. Глаза как будто… не знаю, как у кошки, как у Херши, а щеки… вдруг такие яркие.
Я с облегчением вздыхаю:
– Я, знаете ли, смотрелась в зеркало.
– Ого, ничего себе, сенсация.
Харпер берет меня за локоть и направляет к двери. Мы выходим. Холодный воздух режет лицо. До первого снега осталось недолго. Мы сворачиваем направо, к рыночной площади у колокольни.
– Очень смешно, Харп. Я смотрелась в зеркало и вдруг заметила, что кожа какая-то серая и нездоровая. Вам не кажется? Под глазами были круги, так что…
Мама поворачивает голову и смотрит на меня:
– И ты поняла это только сейчас?
Харпер кивает:
– У тебя такое лицо уже два года, Ариа.
Я сверкаю глазами на них обеих:
– Как здорово, что вы мне об этом не говорили.
– Мы думали, ты знаешь, – отвечает Харпер.
Честно говоря, раньше меня это не волновало. Большую часть свободного времени я проводила на жестком матрасе в общежитии, в уютном единении со смайликом на стене, и никому не показывалась на глаза. Я думала, что выгляжу хмурой и мрачной только изнутри, но, видимо, моя печаль распространилась и на внешность.
– Неважно, – говорю я, когда мы переходим дорогу. – В любом случае, я больше не хочу так выглядеть. Если уж и начинать все сначала, тем более если давать шанс Пакстону, надо рассеять тучи внутри себя.
Мама, кажется, в замешательстве:
– Пакстону?
– Сыну Хилконов, – Харпер потирает руки, а затем прячет их в карманы пальто. – Боже, ну и холодина.
– Не знала, что ты встречаешься с мальчиком Хилконов, – в ее голосе звучит разочарование. – И давно?
– Мы не встречаемся. Он был на вечеринке в честь Хэллоуина, и, может быть, мы начнем общаться. Может быть. Если он напишет ответ.
Маме этого недостаточно. Я вижу это по ее глазам, которые ярко загораются. В них любопытный блеск, который говорит мне, что она хочет знать подробности, все до мельчайших деталей, потому что у нас с мамой как в «Девочках Гилмор»: мы все друг другу рассказываем. Но сейчас неподходящее время, потому что мы добрались до рынка. Жители Аспена суетятся на большом лугу, на котором стоит высокая белая колокольня. Некоторые собрались в группы и обнимаются с Уильямом, у каждого в руках по большой кастрюле. Я бросаю на маму взгляд, который значит что-то вроде: «Потом, мам». Она поднимает бровь: «Во всех подробностях, у камина, с горячим шоколадом в руках и в уютных носочках?», и я киваю. Но тут я замечаю Уайетта, чьи глаза тоже устремлены на меня, и мне приходится собраться, чтобы сделать все правильно.
«Не спотыкайся, Ариа, подними подбородок. Он просто парень, который украл твое сердце, но это неважно, ясно? Неважно! Просто иди».
– Мне надо к Уиллу, – мама приподнимает кастрюлю. – Зарегистрировать суп.
– Удачи, – говорю я. – Не разочаруй Дэниела.
– Ни за что.
Она показывает мне язык и оставляет нас одних.
