Когда я прохожу мимо закусочной Кейт, мой взгляд устремляется к окну Гвен, сам не знаю, почему. Может быть, потому что мне ее жаль. Может быть, потому что я хочу, чтобы ее лицо появилось за стеклом и улыбнулось мне, потому что мы несчастны по одной и той же причине, и она меня понимает. За шторами горит тусклый свет, и в этот момент я понимаю, что она уже давно не может спать спокойно.
Я иду дальше, мимо винтажного кинотеатра Уилла, прямо, пока не дохожу до Баттермилк-Маунтин авеню и не поворачиваю налево. Мне аккомпанирует только хруст снега под ногами. В остальном – мертвая тишина. Когда дорога заканчивается, асфальт под хлопьями снега уступает место земляному грунту. Пройдя мимо последних домов, я сворачиваю на крутую, тускло освещенную тропинку, ведущую через лес к Баттермилк Маунтин. Незадолго до подъемника я сворачиваю направо и иду по узкой тропинке через лес. Вообще-то эта тропинка ровная и плоская, но сегодня приходится пробираться через толстое снежное покрывало. Снег в считанные секунды покрывает мои джинсы и тает на них.
Я дохожу до последнего дерева на тропе, огромного и древнего, его голые ветви покрыты снегом. А за ним, застывшая и прекрасная, окруженная скалами и елями, сверкающая гладь озера. На горизонте в лазурно-голубое небо вздымается гора Баттермилк, усеянная звездами, хотя раньше шел снег, но именно так здесь и бывает, посреди Скалистых гор, так волшебно и необычно, что звезды любят сюда заглядывать. В Аспене они ощущают суть своей красоты.
Перед лицом возникает белое облачко, когда я выдыхаю и поворачиваюсь к дереву неподалеку. Там темно, и мне приходится на мгновение прищуриться и пробежаться окоченевшими пальцами по шершавой коре, пока я не нахожу то, что ищу.
А+У
Ее буква первая, потому что Ариа всегда будет на первом месте в моей жизни. За ней – искалеченное сердце, вырезанное мной. Мой взгляд задерживается на этих двух буквах так долго, что в какой-то момент кора превращается в однородное коричневое пятно в моем поле зрения, и я отгораживаюсь от всего остального вокруг.
– Уайетт.
Я поворачиваюсь. Ствол дерева царапает куртку. Передо мной – половина ее лица в тени леса, другая половина освещена звездами – стоит Гвен.
– Ты меня напугала, – говорю я, положив руку на левую грудь, которая быстро поднимается и опускается. – Что ты тут делаешь?
Она поднимает бровь:
– То же самое я могу спросить у тебя.
Пожав плечами, я прислоняюсь к дереву:
– Мне не спится.
– И поэтому ты заглядывал в мое окно?
– Так ты видела?
– Да.
– Ой, – с мутившись, я провожу здоровой рукой по шее. – Я не слежу за тобой, если ты об этом.
– Я и так поняла, – она колеблется, затем добавляет, – я не знала, что ты здесь. Если ты думаешь, что я…
– Что ты кинулась за мной следом? – я ухмыляюсь.
Она кивает. Я вижу, как краснеет кожа между широкими рядами петель ее белого вязаного шарфа.
– Уж не знаю, верю я тебе или нет.
Резко рассмеявшись, я отталкиваюсь от дерева, прохожу мимо нее и усаживаюсь на твердый валун на берегу озера.
– Если бы ты знал, как часто я прихожу сюда по ночам.
Она идет за мной, садится рядом и кладет винтажный рюкзак между ног. Онемевшими пальцами я пытаюсь развязать шнурки своих ботинок и киваю на него подбородком.
– Полуночный пикник на льду? Отличная идея. У тебя есть сэндвичи? Я умираю с голоду.
Гвен улыбается, расстегивая молнию, заглядывает внутрь и достает коньки, которые выглядят гораздо изящнее и элегантнее, чем мои.
– Не угадал, Лопез.
Она говорит это непринужденно, веселым голосом, но ее улыбка становится невеселой, а челюсть напрягается, когда она натягивает коньки.
– Гвен, – говорю я, – у тебя все нормально?
Она бросает на меня быстрый косой взгляд:
– Да, все супер.
– А так сразу и не скажешь.
– Ого, – Гвен вдавливает лезвие зашнурованного конька в снег и переключает внимание на другой. – Это так мило с твоей стороны, Уайетт. Спасибо. Ты тоже выглядишь неважно.
Я смеюсь, что, по крайней мере, вызывает у нее улыбку, пока наши глаза не встречаются, и смех не уносит ветром.
– Расскажи мне, Гвен. Что стряслось?
Ее глаза впиваются в мои, две секунды, три, четыре, пять, и я понимаю, что она сомневается, хочет ли говорить со мной об этом. Гвен всегда была такой. Немного похожей на лабрадора в человеческом обличье. Она мила со всеми, всегда в хорошем настроении, но иногда пытается скрыть, что ее что-то беспокоит.
Она крепко затягивает ремешок на коньках, выдыхает задержанный воздух – нас окутывает облачко белого пара – и кладет ладони на ледяную холодную поверхность камня. Ее взгляд устремлен на мерцающие звезды над Сильвер-Лейк.
– «АйСкейт» рассматривают возможность отправить меня обратно в клуб в Брекенридже.
– Погано, – говорю я, а потом повторяю: – Погано, Гвен.
Она втягивает нижнюю губу и раздувает ноздри:
– Знаешь, я никогда не была достаточно хороша. Всегда хороша, но недостаточно. Вечно вторая. Это тянется еще с начальной школы. В театральном кружке миссис Леттерхэм, помнишь? В четвертом классе мы ставили «Красавицу и чудовище», и я очень хотела быть Белль. И кем же я стала?
