Когда она снова выпрямляется, я кладу мобильный телефон обратно в джинсы, приближаюсь и делаю вокруг нее полукруг.
– Ну, Прайс, что попробуем?
Она проносится мимо меня спиной вперед:
– А что ты умеешь, Лопез?
Смеясь, я поворачиваюсь вокруг своей оси. Не так быстро, как она, не так элегантно, но все же. Образ лица Гвен дрожит в воздухе, когда я замедляюсь и фокусируюсь на ней.
– Я умею все.
Она закатывает глаза:
– Совсем забыла, какой ты самовлюбленный.
Я притворно развожу руками в возмущении и открываю рот:
– Чего? Ты не позволишь этому сломленному, печальному молодому человеку гордиться тем, что у него еще осталось?
Гвен делает прыжок, название которого я не знаю, и бросает на меня быстрый косой взгляд:
– Мне кажется, ты видишь себя не таким, какой ты есть на самом деле.
– Нет, – я проезжаю мимо нее, разворачиваюсь на спину и смотрю ей в глаза. – Я в самом деле сломленный и печальный, моя дорогая.
– Нет, Уайетт. Ты упал, да, но ты падал много раз, всю свою жизнь. И разве тебя это когда-нибудь волновало? Нет. Ты поднимался и шел дальше. Возможно, сейчас ты позабыл, как это делается, но у тебя все получится.
Мои глаза следят за лезвиями коньков, пока я вырезаю на льду узор из тонких белых линий:
– А если нет?
Гвен прижимает свой конёк к моему, чтобы я обратил на нее внимание:
– Тогда я встану рядом и протяну тебе руку. Потому что мы друзья, а друзья так и поступают, правда?
– Да, – ухмыляясь, я толкаю ее кулаком в плечо. – Друзья так и поступают.
Проходит мгновение, между нами лишь тишина ночи. Затем я хватаю Гвен за руку и тяну ее за собой, с бешеной скоростью проносясь по льду.
– Уайетт, – кричит она, – Уайетт, пусти меня, о, Боже, нет, только не эти повороты, я не умею делать так с кем-то еще!
– Пф-ф, – откликаюсь я, перекрикивая ее. – Я тебе покажу, как это делается.
– Что делается?
– Проверка на доверие.
Я уверенно и быстро скольжу по льду, а ее крик становится все громче и громче, но она смеется, так громко смеется! И в этот момент я думаю: по крайней мере, я еще способен рассмешить друзей, если не себя или ту половину моего сердца, которая зовется Арией Мур.
Я как раз натягиваю серый шерстяной джемпер, когда вибрирует мобильный. Я бросаю взгляд на экран. Сообщение от Пакстона. Он прислал фотографию. Я поспешно достаю резинку из ящика тумбы умывальника, собираю волосы в пучок и хватаю мобильный телефон, прежде чем выйти из ванной.
Когда я нажимаю на наш чат и увеличиваю изображение, я вижу ночное озеро, покрытое снегом и освещенное тысячами звезд.
«О-о-о, – пишу я, смайлик с сердечком и изумленным лицом, выходя из комнаты и идя по коридору к двери, ведущей в гостиницу. – Ты там был?»
Он выходит онлайн. Пишет: «Вчера». А затем: «Но с тобой все-таки было бы приятнее ☹».
Я перечитываю его послание сто раз с широкой улыбкой на лице, а может, и двести раз, не знаю, но в любом случае так внимательно, что не замечаю первой ступеньки лестницы. Мое сердце испуганно подпрыгивает, и я хватаюсь за перила. Телефон выскальзывает у меня из рук, ноги подкашиваются, и я теряю равновесие вслед за соскользнувшей рукой. Раздается грохот, когда я заваливаюсь на бок и падаю со ступенек. Странная ситуация, странный момент, потому что я почему-то совершенно ничего не понимаю, хотя сама участвую в происходящем. Все происходит так быстро, что я даже не успеваю ничего подумать, просто падаю, как обычно, а потом вдруг раздается скрежет ножек стульев по деревянным половицам столовой, всеобщие оханья, вой детей и Уайетт. Он стоит передо мной на коленях, губы приоткрыты, кожа мягкая, и мне хочется прикоснуться к ней, протянуть руку и погладить. Не знаю, почему, может, у меня сотрясение мозга, может, просто помешательство или что-то среднее, потому что все мы знаем, что со мной что-то происходит, когда рядом Уайетт Лопез.
– Все в порядке?
Поверить не могу. «Все в порядке? – спрашивает он. – Все в порядке?», как будто он вправе задавать такой вопрос, как будто есть вероятность, что со мной все в порядке. Как нелепо. Абсолютно нелепая идея. Так думаю я, и поэтому мой мозг решает, что отвечать смысла нет. Но что действительно значимо, действительно жизненно важно, так это то, что я протягиваю руку и касаюсь его лица, прямо сейчас, здесь, на глазах у постояльцев и плачущего ребенка.
Мой большой палец гладит лицо Уайетта, ладонь целует его челюсть, поцелуи, поцелуи, поцелуи от руки бывшей девушки, как прекрасно, как нормально.
Уайетт вздрагивает, словно я обожгла его своим прикосновением, а может, так оно и есть, ведь каждый раз мы обжигаемся, он и я, при каждом взгляде, при каждом шепоте, постоянно. Но он не отстраняется, потому что это приятный ожог, болезненный, разрушительный, но слишком красивый, слишком яркий, слишком чудесный, чтобы от него отворачиваться.
Он сглатывает – дважды, потому что одного раза недостаточно, чтобы собраться с силами, потому что здесь слишком жарко, хоть это и не так.
– Ты не ушиблась, Ариа?
