Матрас подрагивает, когда я сворачиваюсь на нем калачиком и зарываюсь лицом в свою любимую мягкую подушку. Я лишь смутно осознаю, что мама проводит рукой по моим растрепанным волосам. Она тяжело дышит из-за того, что ей пришлось подниматься по лестнице в мою комнату.
– Ты просто сбежала, – говорю я. Мой голос звучит приглушенно. – Оставила меня одну.
– Ариа, – голос у нее нежный. Мягкий. Полный любви. – Мышка, ты уже не ребенок.
– Но ты же моя мама.
– Да. И я буду защищать тебя всю жизнь, если придется. Но вам с Уайеттом… – она надолго замолкает. – Тут я ничем не могу тебе помочь.
Я поворачиваюсь на бок и смотрю на нее:
– Что мне делать, мама? Когда уже боль утихнет?
На ее лице появляется грустная улыбка. Она ловит большим пальцем мою слезинку.
– Когда ты начнешь это принимать.
– Что принимать?
– Что все уже в прошлом, – поймав мой взгляд, она вздыхает. – Так и думала.
– Что?
– Ты до сих пор его не забыла, да?
Осознание приходит медленно, оно пробирается от кончиков пальцев до самого сердца.
– Нет, – говорю я, и это слово едва не убивает меня.
Мама делает паузу. Затем она откидывается назад и проводит пальцем по нитке гирлянды, которой я обмотала столбик своей кровати несколько лет назад.
– Любовь сильна, Ариа, и именно поэтому она может причинять боль, ужасную боль. Хотела бы я как-нибудь забрать ее у тебя, но не могу. И лишь тебе решать, должна ли она утихнуть. Не Уайетт, не я, только ты.
– Я хочу, чтобы она утихла, – я вяло потягиваюсь и отползаю назад, пока не упираюсь спиной в покатую крышу. – Но как? Как мне это сделать – забыть?
– Ты говорила, что познакомилась с каким-то Пакстоном, – говорит мама. – Он тебе нравится?
– Да.
– У тебя от него бегут мурашки по коже?
– Каждый раз.
Мамин взгляд останавливается на пустой банке из-под печеных бобов, затем она снова смотрит на меня, и черты ее лица смягчаются.
– Это хорошо, Ариа. Это верный путь. Сосредоточься на нем. Включись. Уайетт не исчезнет из твоей жизни в одночасье. Нельзя просто взять и отрезать кусок от собственного сердца, это невозможно. Но если ты снова влюбишься, если начнешь жить дальше, то в конце концов все наладится.
– Ты так считаешь? – шепчу я.
Мама улыбается.
– Обязательно, – она встает и снимает с моей ноги тапочек «Биркенсток». – Возьми сегодня выходной. Поучись. Подумай. Я справлюсь сама.
– Хорошо, мама.
Когда она выходит из комнаты, я переворачиваюсь на живот и закрываю глаза. Слезы, которые я выплакала, стекают по щекам. На меня свинцом наваливается усталость, но я не хочу спать, потому что знаю, что мне будет сниться Уайетт, сто процентов, а я не смогу этого сейчас вынести. Я достаю из кармана мобильный телефон и пишу Пакстону. Я так хочу, чтобы все прошло, чтобы это болезненное ощущение в груди прошло, я так хочу смотреть на Уайетта и ничего не чувствовать!
«
Проходит минута, и мой телефон вибрирует.
Я невольно смеюсь. Не успеваю я напечатать ответ, как от него приходит еще одно сообщение.
«
Мои пальцы замирают над экраном, пока я размышляю, сказать ему или нет. В конце концов я решаю, что честность важна, если это может стать началом чего-то большего, и пишу:
«
Он что-то пишет. Останавливается. Пишет. Останавливается. И присылает:
«
Ого, хорошо, замечательно. Я не ожидала такого ответа.
