Этот голос – как он царапает, как исцеляет, такой теплый, такой грубый, от которого я абсолютно не в порядке. Мы с ним составляем единое целое, здесь, у подножия лестницы, все вокруг размыто, потому что мы живем в объективе, прямо сейчас, на расстоянии пятидесяти миллиметров, мы оба в фокусе, вокруг нас только эффект боке из разноцветных огней.
Мы словно стоим на разных концах длинного мегафона, его слова доходят до меня с запозданием, одно за другим, и мне приходится сосредотачиваться, чтобы понять их, потому что я смотрю прямо в его золотисто-карие глаза, в которых хочется раствориться.
– Я? Ушиблась?.. Да. Да, кажется.
– Где?
Я медленно убираю руку с его лица и указываю пальцем на свою левую грудь.
Уайетт внимательно изучает место, а затем снова смотрит на меня:
– Ты упала на это место?
Я качаю головой:
– Я о своем сердце.
– Да, – говорит он, нахмурив брови, взмахивая густыми ресницами. – И мое тоже.
Что здесь происходит? Кажется, я ударилась головой. Меня тошнит, немного мутит, как будто я выпила, а ведь я просто смотрела на телефон, потому что Пакстон… о, Боже, Пакстон, тот самый Пакстон, с которым ты хочешь познакомиться, которого ты обожаешь, Ариа, тогда ЧТО ТЫ ТУТ УСТРОИЛА?
– Со мной все хорошо. Все хорошо.
Я моргаю несколько раз подряд, затем дотягиваюсь до завитка на деревянных перилах и поднимаюсь на ноги. По крайней мере, я пытаюсь это сделать, но тут острая, жгучая боль пронзает мой правый бок, и я тут же снова сгибаюсь.
Уайетт удерживает меня. Его широкие руки обхватывают мое тело, прежде чем я успеваю снова упасть. Но вдруг он охает и отпускает, по крайней мере, одну руку, а другой придерживает меня. Ребенок до сих пор плачет и непрестанно тычет в меня пальцем, что меня очень раздражает, потому что я не умерла, а просто повисла в объятиях своего бывшего, – это же обычное дело. Я почти смеюсь, вот насколько это обычно.
Уайетт осторожно ставит меня на пол, затем опускается передо мной на одно колено, и моя первая мысль: «Вот это да, он делает предложение, прямо сейчас», а вторая: «Я, должно быть, совершенно не в себе».
Уайетт просто берется за край моего джемпера, смотрит на меня большими глазами и спрашивает:
– Можно?
«Можно?» Мы делали это миллион раз, жест заученный, мы могли раздеться с закрытыми глазами, всего несколько секунд – и мы голые, а теперь все по-другому, ничего не осталось, теперь есть только «Можно?»
МОЖНО?
Я киваю, хотя мне хочется сказать «нет». Затем я говорю: «Да», но качаю головой. ДА-НЕТ-НЕ ЗНАЮ. Я запуталась, без сомнения, запуталась до предела.
Уайетт смеется. Не по-настоящему, скорее это похоже на легкий выдох через нос. Кончики его пальцев лежат на коже моего бедра, а в руках до сих пор край джемпера. Я понимаю, что постояльцы то и дело бросают на нас недоверчивые взгляды со своих мест за завтраком, и вдруг мне становится невероятно неуютно: я болтаюсь на лестнице, словно какой-то выброшенный на берег морж – отчасти в объятиях Уайетта, отчасти на ступеньках.
«Повзрослей уже, Ариа. Когда-нибудь Уайетт станет для тебя не более чем другом. Просто другом, с которым у вас общее прошлое. Прими его. Прими его таким, какое оно есть, если хочешь, чтобы оно завершилось».
Я делаю глубокий вдох, затем киваю. Его прикосновение не кажется дружеским. Оно не кажется безобидным, хотя он ничего не делает, только слегка приподнимает край моего джемпера. Он обнажает лишь небольшой участок кожи, и все же мне кажется, что я стою перед ним голая.
Он делает резкий вдох.
– Что такое?
– На вид все не очень.
– Как не очень, что ты видишь? Что там?
Но прежде, чем я успеваю посмотреть, он уже подхватывает меня, поднимает одной рукой и прижимает к себе, мое бедро оказывается на его бедре, как будто я ребенок, как будто я – пушинка, настолько легкая, что меня можно так носить. Он легко поднимается по лестнице, перешагивая через ступеньку, А Я БОЛТАЮСЬ КАК ВЫБРОШЕННЫЙ НА БЕРЕГ МОРЖ!
– Куда ты меня несешь?
Он улыбается:
– Не волнуйся, я не стану тебя похищать.
– Ох, Уайетт. А ведь у тебя были бы такие большие шансы увезти меня ко мне же домой.
– Да, я тоже немножко собой разочарован.
Мы доходим до верха лестницы. Мои ботинки касаются деревянной нижней части стены. Половицы скрипят, пока Уайетт не ступает на длинный турецкий ковер. Он бросает быстрый взгляд направо, словно раздумывая, не присесть ли ему вместе со мной на старинную мягкую скамью в конце коридора. Но вот он проходит налево и останавливается перед дверью своего номера. Когда он начинает доставать ключ из кармана брюк, я впадаю в панику. Я не хочу заходить в эту комнату, потому что она под номером двенадцать, а это больно, поэтому я не хочу к ней приближаться, что, конечно, бессмысленно, потому что это комната, просто комната. Но сейчас мое психическое состояние не позволяет мне предаваться символическим воспоминаниям.
– Не надо! – кричу я, прежде чем он успевает вставить ключ в замок. Я упираюсь ему в бока, пока он меня не отпускает. – Только не туда.
По лицу Уайетта пробегает тень обиды:
