– Ариа, я не собираюсь на тебя накидываться, ничего такого. Конечно, обычно так и было, но ты ранена, и тебе лучше прилечь, чтобы я смог…
– Пойдем в мою комнату.
Он моргает:
– В твою комнату?
– Да.
Его взгляд скользит мимо меня по коридору, к двери, ведущей в наше личное крыло. Приоткрыв рот, он смотрит на нее так, словно за ней поджидает чудовище с пятью рогами и тремя ртами. Я чувствую, как напрягаются его мышцы. И я знаю, что это глупо. Знаю, что моя комната вызовет во мне больше воспоминаний, чем число двенадцать. Но сейчас я не соображаю, мой паникующий разум просто включил режим SOS и выбрал первую пришедшую на ум альтернативу.
– Все нормально, – говорю я, стараясь не подавать виду, что вот-вот потеряю сознание от страха и боли. Я отвожу взгляд от него, потому что мне кажется, что еще секунда – и я не смогу дышать, и медленно иду вперед. Когда я подхожу к двери, Уайетт все еще стоит на месте в коридоре. – Это всего лишь комната, Уайетт.
И это говорю я, которая бежит от цифры двенадцать. Он сглатывает. Его руки сжимаются в кулаки на бедрах, но затем он снова разжимает их и встряхивает, как будто следующие несколько шагов для него как спринт по льду мимо стены из широких хоккеистов.
Но затем он начинает двигаться. Не так уверенно, как обычно, немного нерешительно, возможно, даже нервно, потому что для нас обоих это серьезный шаг.
Мы молча идем бок о бок, пока не доходим до конца коридора и не оказываемся перед лестницей, ведущей в мою комнату на чердаке. Всю свою жизнь я любила эту часть гостиницы, мне казалось, что я нахожусь в собственном домике на дереве или что-то в этом роде. Но поскольку мама из-за своих болей едва может ко мне подняться, я эту лестницу ненавижу. Я скучаю по тем временам, когда она совершенно неожиданно подходила ко мне по сто раз на дню, чтобы поболтать. Обычно она прибирала: банановую кожуру, валявшуюся повсюду одежду, носки, лежащие по одному, забытое в шкафу печенье…
Теперь она этого больше не делает. Не может делать. Даже не знаю, сколько печенья сейчас плесневеет у меня в шкафу.
Я отхожу в сторону и жестом предлагаю Уайетту идти первым. В его глазах мелькает разочарование, и я уверена, что знаю, почему.
«Тебе бы это понравилось, Лопез».
Он поднимается. Я внутренне проклинаю себя за то, что стою здесь и пялюсь на его упругую задницу в черных джинсах-скинни. А он знает, что я именно это и делаю, потому что знает меня, идиотку.
Он оглядывается через плечо и усмехается:
– Как нечестно, Мур.
Я краснею. Пока он наверху, я внимательно рассматриваю мамин золотой половник, который она выиграла на конкурсе супов год назад и который с тех пор висит, как медаль, на гвоздике на стене, рядом с дверью на кухню. Затем я поднимаюсь вслед за ним, но ударяюсь головой о его ноги, когда пытаюсь приподняться.
– Эй, – говорю я, – ты тоже должен зайти, знаешь ли.
Но Уайетт стоит, как оловянный солдатик, на лице шок, по всему телу судороги, словно под заклинанием «петрификус тоталус». Двигаются только глаза. Они буквально бегают по закоулкам, вверх, вниз, вправо, влево, сканируя каждый миллиметр моей комнаты: привет, бриллиантовый ковер, о, а вот и гирлянда семилетней давности, как красиво, полароидные снимки так и висят на стенах, кроме тех, где мы, конечно, и кровать, конечно, кровать, повысить боль до десяти тысяч, сбой программы.
Я успеваю сделать еще шаг по лестнице из ствола дерева, когда резкая боль пронзает мой поврежденный бок. Уайетт наклоняется, хватает меня за руки и тянет вверх.
Я морщусь, когда край пола царапает мое бедро. Он быстро отходит в сторону, помогает мне пройти в комнату и подводит к кровати.
– Все не настолько плохо, – бормочу я, ложась и перекатываясь на здоровый бок. – Через минуту я буду в порядке.
Уайетт уходит в ванную. Я слышу, как он открывает ящик, затем дверцу шкафа, после чего возвращается с дезинфицирующим средством, пинцетом и ватными дисками.
Он прочищает горло:
– Тут все как прежде.
Я думаю про себя: «Что ты несешь? Ты что, слепой? Мы оба изменились, Уайетт!»
А вслух говорю:
– Ты же знаешь о моем обсессивно-компульсивном расстройстве.
– Да, – с легка дрожащими пальцами он задирает мой джемпер, чтобы осмотреть всю площадь моей раны от падения. – Если бы ты не держала в шкафу дезинфицирующее средство, я бы начал за тебя волноваться.
Я опираюсь щекой на руку и концентрируюсь на окне:
– Оно справа. Может, в меня вселился бы демон.
Уайетт нащупывает пинцетом занозы, находит одну и вытаскивает.
– Ты всегда так говоришь.
– Что?
– Про демона, – еще одна заноза. – Не знаю, что у тебя с ними за отношения. Каждый раз, когда происходило что-то странное или ненормальное, ты говорила, что это демон.
– Вовсе нет.
– Ну, конечно, – он откладывает пинцет в сторону, открывает дезинфицирующее средство и смачивает ватный диск. – Три года назад, когда Уилл проспал и поздно открыл «Олдтаймер», ты утверждала, что в него вселился демон.
Кожу на руке покалывает, а губы складываются в улыбку.
– Это тоже относится к паранормальному.
