– Сам знаю, – он кусает бутерброд с сыром. В уголке его рта появляется пятнышко от майонеза. – Хочешь автограф?
– Народ! – Эрин щелкает пальцами. – Не отвлекай ее. Я очень хочу знать, что между ними происходит.
– Ничего не происходит, Эрин, абсолютно ничего.
По шее бегут мурашки, когда я опускаюсь обратно в кресло-мешок и беру с полки рядом с собой M&M‘s. Бросаю в рот одну конфету за другой, не отрывая глаз от экрана.
– И между мной и Уайеттом больше никогда ничего не будет, ясно? Никогда, потому что он облажался, сильно облажался, и я никогда не смогу простить его за это, не говоря уже о том, чтобы снова доверять ему, так что, – я делаю глубокий вдох, – простите, но мне не жаль, история любви Уайетта и Арии окончена.
Наступает тишина, ничего не слышно, кроме шума из фильма «Железный человек» и моего жевания. Это продолжается три секунды, хрум, хрум, хрум, пока лимбическая система моего диэнцефалона не обработает следующую информацию: «Стало слишком тихо, это опасно, опасно, подними голову, Ариа, быстрее, быстрее, где-то поблизости бродит лев, готовый напасть в любой момент».
Я поднимаю голову. И не вижу льва. Я вижу Уайетта. У меня перехватывает дыхание. Он стоит там, между тележкой с чаем и одноглазой лошадкой-качалкой, в руках холодный чай и кола, тарелка, а вид такой, будто его побили… Боже. Как будто я со всего размаха обрушила на него все тонны грязи, которые годами пытались утянуть мое сердце в трясину.
Моя пачка M&M‘s падает на пол, что ужасно, потому что она была большая и, конечно, очень шоколадная. Она катится по деревянным половицам, пока ее не останавливает край ковра. В этот момент может произойти что угодно. Салли может мутировать в тирекса и разнести «Олдтаймер» в клочья. Гора Баттермилк может взорваться по непонятной причине и изрыгнуть лаву. Уильям может ползти по заснеженному Аспену в костюме жука во весь рост, в котором был Вон. Я бы ничего этого не заметила. Ничего, кроме Уайетта, который смотрит на меня, в его глазах застыло безмолвное послание: «Видишь, Ариа, видишь? Посмотри на меня, что ты сделала со мной только что, просто так, каждый слог как отточенный кинжал, безжалостно брошенный в меня: тонкие раны, глубокая боль».
Тем не менее у него получается сдвинуться с места. Тем не менее он идет прямо ко мне, на его лице улыбка, отчего я задаюсь вопросом, сколько сил ему это стоит. Голос у него надтреснутый, а ухмылка уходит с лица, когда он передает мне тарелку, ставит бутылку с холодным чаем на полку рядом со мной и тихонько говорит, так, чтобы слышала только я:
– Тогда перестань скучать по мне, ведь ты сама от меня ушла.
– Уайетт, – шепчу я, когда он откидывает голову назад, и его ухо касается моей щеки. Он обиженно на меня смотрит, и когда он открывает рот, мне кажется, что он собрался обсудить со мной все – нас, то, что случилось, здесь, на глазах у всех, но он просто говорит:
– Я убрал для тебя грибы с багета, – потому что он знает, что я их не люблю.
Я сжимаю край тарелки:
– Спасибо.
А потом момент проходит. Его лицо смягчается, когда он садится на кресло с мягкой обивкой. Уайетт – чемпион мира по сокрытию своих чувств. Он вытаскивает попкорн из ведра, стоящего между ним и Леви, и бросает его в затылок Нокса:
– Сделай погромче, бро.
– Я не знаю, как это сделать на металлоломе Уилла.
– Эй! – Пейсли тычет его в бок. – В нем есть граммофон, и он очень крутой, понял?
С любящей улыбкой на лице он берет ее ухо между большим и указательным пальцами и нежно за него тянет:
– Только ты умеешь поставить в одно предложение «граммофон» и «мегакрутой» так, чтобы захотелось тебя съесть.
Она хихикает:
– Ты пугаешь, когда пытаешься быть милым, Нокс.
– Когда пытаюсь? – теперь он тянет ее за оба уха, так сильно, что она со смехом уворачивается. – Я всегда милый, ледяная принцесса, каждый день, понятно?
Мы с Уайеттом переглядываемся. Это происходит машинально, мы это не контролируем, потому что Пейсли с Ноксом излучают любовь в самых ярких красках, а когда наше тело распознает эти чувства, мы автоматически поворачиваемся к тому, с кем они у нас ассоциируются.
– Вы слишком много болтаете, – говорит Эрин, вытягивается и нащупывает рукой своего друга, чтобы почесать ему шею. Он же, напротив, сегодня особенно романтичен и хватает Эрин жирной от чипсов рукой. Наши с Уайеттом взгляды снова встречаются, и на этот раз потому, что у нас совершенно одинаковые мысли: мы думаем о маленькой грязнуле Камиле. У нее тоже вечно жирные пальцы после еды. Уголки наших ртов дергаются. Я отворачиваюсь.
Перекинув одну руку через спинку дивана, Нокс поворачивается полубоком:
– Все же смотрели эти фильмы, да? Давайте посмотрим что-нибудь другое.
Пейсли сбоку постукивает его по носу:
– Тогда предложи что-нибудь, скейтер.
Он глядит на нее:
– Не называй меня так.
– Ты меня зовешь ледяной принцессой.
– Но это же мило!
– Скейтер – тоже.
– По ESPN идет матч «Сноудогс» – «Буллхедс», – говорит Уайетт, и мы все хором громко стонем.
– Только не это, – отвечает Леви. – Ненавижу хоккей.
Я вопрошающе смотрю на него:
– Ты же фигурист.
