– Он мне напоминает Грегора Замзу. Его мучительное, крайне тревожное превращение в жука.
– Не могу поверить, что ты до сих пор зациклен на Кафке, Уайетт.
– Он – мастер своего дела.
– Он психопат. Мне страшно от его книг.
Вон ложится в позу зародыша и двигается как рыба в воде. Дети-лебеди танцуют вокруг него балетные па, а Духовная Сьюзан ведет их на «раз, два, три, четыре, раз, два, три, четыре». Но тут ее взгляд переходит на меня и Уайетта, и маленькие лебеди спотыкаются о собственные ноги, о Грегора Замзу, он же Вон, он же жук, когда Сьюзан нарушает ритм.
– Вы вдвоем? – спрашивает она. В ее голосе звучит недоверие, как и во взгляде, и я не могу поверить, что вид меня и Уайетта вызывает у нее большее волнение, чем Вон, который извивается на полу в неопреновой ткани.
Уайетт, похоже, думает о том же, поскольку вопрошающе смотрит на аспенского уличного музыканта.
– Что это такое, Сьюзан?
Она теребит свой шелковый палантин, переводит взгляд с него на Вона и только тогда понимает, что имеет в виду Уайетт.
– А! Мы готовим рождественское представление. Это будет волшебно.
– А это что за штука? – спрашиваю я.
Сьюзан с гордостью отвечает:
– Измененная версия «Лебединого озера».
Уайетт покашливает:
– Пугающая версия…
– Что ты сказал?
– Ничего, – он улыбается. – Будем с нетерпением ее ждать, Сью. Хорошего вечера.
– Вам тоже.
Мы проходим несколько шагов, прежде чем Уайетт разражается тихим, нарастающим смехом.
– Что? – спрашиваю я.
На его верхнюю губу приземляется снежинка. Он проводит по ней языком. Это зрелище вызывает теплое возбуждение внизу живота.
– Ничего. Просто кое-что вспомнил.
Я гляжу на него:
– Расскажи.
Его пальцы смыкаются вокруг моего локтя, когда он отводит меня в сторону, чтобы я не налетела на газовый фонарь.
– Мы тоже когда-то были в танцевальной группе Сьюзан, помнишь?
– Ой, – я улыбаюсь. – Расплывчато. Сколько нам было лет?
– Семь, – он бросает на меня быстрый взгляд. – Мы должны были держаться за руки несколько шагов.
– Ты это помнишь?
Уайетт почесывает щеку и кивает:
– Ты была для меня главным событием года.
О, Уайетт. Как бы я хотела сказать тебе, что ты был главным событием в моей жизни.
Мы подходим к «Олдтаймеру». Уайетт открывает передо мной дверь. Она со скрипом открывается. В зале раздается звонок. Несколько секунд спустя меня окутывает уютное тепло камина. Я снимаю зимние ботинки и ставлю их к остальной обуви. В «Олдтаймере» все обязаны разуваться, потому что Уильям не хочет, чтобы кто-то ходил в обуви по его восточным коврам, которые расстелены повсюду. Оглядываясь по сторонам, я ощущаю приятное покалывание. Прошло два года с тех пор, как я была здесь, и я не подозревала, как сильно скучала по этому месту. Когда я нахожусь в винтажном кинотеатре Уильяма, похожем на переполненный магазин подержанных книг: угловатые стены, яркая мебель в разных стилях, множество книг и пластинок до самого потолка – у меня возникает непреодолимое чувство, что я вернулась домой.
– Ариа, – говорит Уилл с осуждением в голосе и поднимается из-за стойки. – Фильм уже начался.
Уайетт скидывает ботинки и шагает рядом со мной.
– Прости, Уилл. Нас задержала Сьюзан с ее жутким шоу с кафкианским жуком.
При звуке его голоса я вдруг краем глаза замечаю, как все разом поворачивают головы. Пейсли, Нокс и Леви сидят в нише перед большим экраном, и все они с широко раскрытыми глазами переводят взгляд с меня на Уайетта и обратно. У Нокса из руки выпадает бутерброд с сыром. Я быстро отворачиваюсь, успевая заметить, как глаза у Уильяма лезут на лоб. Он хватается за антикварную тележку для попкорна 1940-х годов, пытаясь найти опору.
– Сьюзан нужно было заполнить анкету, и она написала, что это будет «Лебединое озеро», ТАК И НАПИСАЛА, на сто процентов!
Мне приходится прикусить губу, чтобы не рассмеяться вслух:
– Да, но… возможно, она… далековато отошла от оригинала.
Лицо у Уильяма становится кроваво-красным. Он вот-вот лопнет, в любую секунду, и я не удивлюсь, если из его ушей пойдет дым.
– Мой устав четко сформулирован, – в воздухе разлетаются капли слюны. – В рождественских спектаклях не должно быть никаких сцен тревожного содержания. Они припасены для Хануки!
Нокс откидывается на диван перед экраном:
– Вряд ли кто-то в Аспене празднует Хануку, Уилл.
– Вот именно поэтому, – Уилл отчаянно стучит ногой, как маленький ребенок. – Мне не нужны страшные сцены. Они меня пугают, и все в этом городе знают, что мне запросто могут присниться кошмары.
Из-за стеллажа неожиданно выглядывает рыжая копна волос фигуристки Эрин. Стрижка у нее, как у аспенского Эда Ширана.
– Кто играет жука?
Уайетт склоняет голову:
– А ты как думаешь?
– Вон, – сразу же говорит ее темноволосый друг Леви. Он сидит в потертом кожаном офисном кресле, на его ногах стоит большая миска с чипсами.
– Только Вону нравится воплощать идеи Сьюзан об искусстве.
