Меня потрясает все в этом движении. По рукам бегут мурашки, и Уайетт замечает, конечно же, это замечает.
Я прочищаю горло:
– Так… что ты хотел?
Уайетт вынимает руки из карманов штанов, сжимает одну в кулак и постукивает ею по другой в ровном, неспешном ритме.
– Камила созванивается с подружками.
– И?
– И мне скучно.
Я скрещиваю руки на груди:
– Это не моя проблема.
Но затем я понимаю, какой сегодня день, и добавляю:
– Сейчас вечер пятницы, Уайетт.
Как будто это предложение – достаточное объяснение, значимый факт, не требующий фоновых знаний.
Он наклоняет голову:
– Верно, Шерлок.
– Нет, я имею в виду… по ESPN идет трансляция вашей игры. «Сноудогс» против «Буллхед Буллс».
Он сияет:
– Так ты знаешь?
Пожав плечами, я царапаю насечку на краю двери:
– Я хотела немножко посмотреть.
Когда я добавляю: «Из-за Пакстона», я бросаю на него быстрый косой взгляд, сопровождая его безразличным выражением лица, но внутри меня сердце бьется во всю силу, пока я жду его реакции.
К моему удивлению, его лицо мрачнеет.
– Из-за тебя мне хочется его ударить, ты знаешь это, Ариа?
«Неужели?»
– С чего вдруг?
Уайетт чешет ключицу. На золотисто-коричневой коже остаются три красных рубца.
– Если бы я вышел сегодня на лед, мы бы проиграли, потому что я бы набросился на Пакстона, а не на центрального нападающего соперников.
От его слов у меня в груди развязывается узел, из которого вырывается уютное тепло. Оно наполняет мое тело и в считанные секунды рассеивает холод внутри. В этом нет ничего хорошего, потому что так не должно быть, никак не должно. С Пакстоном – да. С Уайеттом? Боже, нет. Мне нужно сменить тему, отвлечься, уплыть в другое море, не состоящее из наших эмоций и чувств.
– Почему ты не на льду?
Если до этого на лицо Уайетта легла тень, она – ничто по сравнению с тем, что происходит на нем сейчас. Его черты мучительно искажаются, как будто он испытывает страшную боль.
– Ариа, – выдавливает он. – Это… я, ну… я бы…
Когда я вижу его таким, со мною что-то происходит. Его уязвимость вырывает мое сердце из груди. Больно, как будто с меня заживо сдирают кожу, и я знаю, что это жестокая мысль, но именно так оно и есть.
– Все в порядке, – быстро говорю я, потому что мне невыносимо смотреть, как он борется с собой. Я мягко добавляю, – тебе не обязательно отвечать, Уайетт. Все хорошо.
Он кивает, с трудом переводя дыхание. Он бледен.
Господи, да что же такое случилось?
Дрожащими пальцами он снимает с головы бейсболку и проводит ею по волосам, а затем пропускает ее между пальцами.
– Я хотел спросить, не пойдешь ли ты со мной в «Олдтаймер». Сегодня марафон «Железного человека», а я знаю, как тебе нравится Старк.
Он действительно знает. И, черт возьми, я не могу отказаться. Не тогда, когда он стоит передо мной вот так, с разбитым видом, как будто он только что вышел из жестокой схватки, которую не смог выиграть, и с безнадежно нахмуренными бровями.
– Мы не будем одни, – быстро добавляет он, заметив мою нерешительность. – Пейсли с Ноксом тоже здесь. И Эрин с Леви.
Мой взгляд встречается с его, и он сразу же догадывается, о чем я думаю.
– Гвен помогает в закусочной.
Гвен. Не Гвендолин. Я с трудом сглатываю.
– Откуда ты это знаешь?
– Спросил Пейсли, прежде чем прийти сюда.
«Друзья, Ариа. Вы с Уайеттом могли бы стать друзьями, и вся боль осталась бы позади. Ты могла бы смотреть на него, не чувствуя всего этого, твое сердце не обливалось бы кровью».
– Ладно, – я оглядываю себя. – Дай мне десять минут.
В его глазах мелькает огонек:
– Можешь идти так. Мне нравится.
– Ну, конечно. А еще тебе нравятся лакричные конфеты. Видно, ты совсем растерял вкус.
Его взгляд меняется. В нем ощущается что-то развратное, когда он внимательно разглядывает меня и издает резкий звук, когда его взгляд задерживается на моих губах:
– У меня безукоризненный вкус, Ариа.
Я таю под его пристальным взглядом. Между бедер разливается тепло, которого там точно не должно быть. Я думаю о том, как он был сегодня у меня в комнате. То, как он лежал между моими ногами и катапультировал меня в другие миры. Все во мне жаждет потянуть его за собой и повторить все сначала. Я целый день не могла думать ни о чем другом. И это ужасно, просто ужасно, потому что моя голова должна была это проработать.
– До скорого.
Сглотнув, я закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной и несколько секунд глубоко дышу и собираюсь с мыслями.
«Лопез, Лопез, Лопез, не мог бы ты перестать бегать по моему сердцу, словно по завоеванному надувному замку в игровом центре, и понять, что мы закрылись навсегда?»
В Аспене уже несколько дней идет снег. Даже сейчас. Мы с Уайеттом идем бок о бок, в основном молча, и между нами нет ничего, кроме хруста снега под ногами.
Колокольня на рыночной площади звонит восемь раз, когда мы переходим улицу и проходим мимо открытых дверей школы танцев. Орда детей, одетых в белое, как лебеди, образует круг и почтительно склоняет головы, когда Вон входит в центр. Мы с Уайеттом одновременно останавливаемся и заглядываем внутрь.
– Почему Вон надел презерватив на все тело?
– Он такой жуткий, – говорю я. – Гляди, как он лежит.
