Уайетт достает из бейсболки следующий сложенный листок бумаги. Он сглатывает, читая название, и когда его глаза переходят на меня, я сразу же понимаю, что он, должно быть, вытащил меня и выбрал песню для меня. На секунду я думаю о том, чтобы не слушать чтобы закрыть уши, убежать или сделать еще что-нибудь, потому что я не знаю, смогу ли я вынести то, что последует дальше. Потому что это его мысли, нефильтрованные, которыми он может со мной поделиться, не произнося их вслух, мысли, которые, возможно, проносятся в его голове уже много, много лет и два года.
Но уже слишком поздно. Хриплый звук динамиков мобильного телефона разносит по комнате первый намек на мелодию, и мне становится ясно: я знаю эту песню. Я знаю, но от этого не легче, потому что я знаю, о чем в ней поется. И когда слова разносятся над нашими головами и попадают мне прямо в сердце, я чувствую боль, которая с каждым пропетым слогом все сильнее терзает мою израненную душу.
Песня заканчивается. Все смотрят на меня. Уайетт сжал руки в кулаки и прижал их к тренированным бедрам. Костяшки пальцев побелели. У Леви такой вид, будто он совершил ужасную ошибку, когда включил эту песню, у Пейсли в глазах стоят слезы, она переводит взгляд с меня на Уайетта и обратно, у Нокса такое выражение лица, будто он ждет, что я в любую секунду упаду в обморок, а Эрин ковыряется в дырке носка. Все они напряженно ждут моей реакции, как будто смотрят на оставленный чемодан, который вот-вот откроют, и в нем окажется либо одежда, либо бомба.
Я больше не могу дышать. Это уже слишком. Откровение Уайетта, эти взгляды и отвратительные воспоминания, которые возвращаются ко мне сейчас, разрушая блаженное мгновение, как черная смола в недавно очищенном пруду.
Я смотрю на Уайетта. Золотисто-карие глаза, карамелизованный сахар в желто-масляном свете.
– Тебе жаль, – выдавливаю я, едва узнавая свой голос, но мне все равно. – Тебе жаль, говоришь ты после всего, через что я прошла, после всего, что мне пришлось пережить, когда я увидела, как ты трахал ее, Уайетт. И ты думаешь, что двух слов, каких-то двух слов будет достаточно, чтобы я забыла об этом дерьме?
– Хватит, Ариа.
Уайетт спрыгивает со стола. Он встает прямо передо мной, и внезапно мы оказываемся наедине, как будто здесь только он и я, вокруг нас размытые краски, а между нами – море эмоций, которых мы боимся.
– Хватит снова и снова хвататься за прошлое и бросать его в лицо – «Видишь, Уайетт?», снова и снова, БАМ, БАМ, «Приятно ощущать боль, да?» Потому что я знаю, что натворил, ясно, Ариа? Я это уже два года не забываю и… – он сухо, разочарованно смеется. – Не волнуйся, Мур, этого я тоже не забуду, я буду чувствовать себя гребаным ублюдком до конца своих дней, с пустотой в душе и в полном дерьме, да. Знаешь, когда я встаю утром, первое, что я чувствую, – это ненависть, злость, печаль и тошноту, а первое, что я вижу, – это воспоминания, от которых становится еще хуже, поэтому поверь, когда я говорю, что знаю, что я сделал. Я знаю, что такое потеря и ненависть к себе, и я всегда буду чувствовать себя побитой, бессильной собакой без надежды на будущее.
Он дышит быстро и тяжело, как и я, потому что мы мчимся вместе, хотя никуда не бежим.
Мой голос срывается, когда я говорю:
– Я больше никогда не буду такой, как прежде.
– Да, – говорит он. – Да, но я всегда буду любить тебя, Ариа, всегда, даже если ты будешь разной каждый день в году, все триста шестьдесят пять раз Арий Мур, передозировка в размере тысячи, вот как я буду счастлив.
Мы оба правы. Он и я. Мы дошли до того, что ходим по кругу, потому что я не перестаю обвинять его в том, что он сделал, а он чувствует себя дерьмом, но это не закончится, если мы не сможем отпустить друг друга.
– Ари, – говорит Уайетт очень тихо и резко, отчего по моим рукам бегут мурашки. – Мы должны начать принимать то, что было, и либо все исправить, либо забыть. Так дальше просто нельзя.
