– Ладно, – с неохотой соглашается он, явно беспокоясь, а после уходит и оставляет нас одних.
Отец кивает на свободные места на трибуне. Я следую за ним. Мы садимся.
– Слушай, Гвен… – Он делает глубокий вдох. – Я ужасно сожалею о произошедшем. Это был несчастный случай. Я не хотел… – Отец качает головой. – Для меня ты самая красивая звезда на небе. Мне просто трудно справляться со своим гневом.
Я сглатываю, встречаясь взглядом с Пейсли, которая по поручению Полины катается несколько дополнительных кругов на льду.
– Ты хочешь, чтобы я тебя простила, – медленно произношу я, – но как я могу, если ты снова и снова наносишь удары?
Его глаза расширяются.
– Я никогда не бил тебя.
– Психологически.
– Гвен… – Отец проводит ладонью по сальному лицу и берёт меня за руки. Мой желудок сжимается, и я быстро отдёргиваю их. – Я поступил неправильно, и знаю об этом. Позволь мне исправиться. Я хочу начать всё сначала. Начать терапию. С этого момента – всё для тебя.
– Ага.
Он прикусывает нижнюю губу.
– Пойдём поедим пиццу. Сегодня вечером. У старого дона Джованни, как раньше.
Смотрю на отца, и всё внутри кричит, что надо его послать. Плюнуть ему в лицо. За маму. За себя. За дерьмовую часть моей жизни, к которой он относится. И только лишь глупое сердце протестует. Оно подпрыгивает и надеется, как делало годами, и скандирует своим тонким писклявым голоском всего одно слово, которое повторяет снова и снова:
Хочется игнорировать этого ребёнка в себе. Хочется крикнуть, что, чёрт возьми, ему пора бы повзрослеть. Только вот в хрупких существах бьётся воинственное сердце. И именно оно не обращает внимания на все мои возражения. Беспощадно.
– Ладно, – говорю я. – Схожу в душ, и встретимся на месте.
Отец обнимает меня, и на несколько мгновений я окутана колючей проволокой.
А спустя некоторое время я сижу у дона Джованни и жду. Передо мной стоят две пиццы, одна из которых обгрызена. Эта – моя. Она уже остыла, и у меня пропал аппетит.
Отец не придёт. С момента нашего разговора прошло полтора часа. Я собиралась позвонить ему, но мой телефон сел.
Дон Джованни подходит к моему столу.
– Всё в порядке, Гвен?
– Да. – Я поднимаю лицо с подставленного кулака. – Всё хорошо. Думаю, больше никто не придёт.
Старик сочувственно смотрит на две пиццы.
– Может, я её упакую?
– Нет. – Я беру салфетку в руки, рассеянно отрываю несколько кусков и снова кладу их на стол. – Всё нормально. Я, пожалуй, уже пойду.
– Можешь остаться, – предлагает он. – Я принесу тебе колы. За счёт заведения.
– Нет, спасибо. – Я смотрю на него со слабой улыбкой. Рядом с дверью стоит надутый Санта-Клаус и с жутким выражением лица смотрит на нас. – Я устала.
Он кивает.
И в этот миг дверь распахивается. Отец широко улыбается мне и снимает шапку. Снежинки с неё падают на пол.
– Прости, ангелочек, замотался. Теперь я здесь. – Отодвинув стул, он садится. – О, пицца с шампиньонами. – Он играет бровями. – Ты не забыла.
– Нет, не забыла. – Моя улыбка явно не такая широкая, как у него.
Моё сердце бешено колотится, в то время как отец как ни в чём ни бывало принимается за пиццу. Мне же остаётся только сидеть и наблюдать за ним.
В какой-то момент он поднимает глаза.
– Что?
– Ты планируешь пройти курс терапии? Я думаю, это хорошо, папа. Это…
– Ах, Гвен, не знаю. – Он морщит лоб, поглощая остатки пиццы. – Я действительно говорил так раньше, но это как-то глупо. Я ведь не болен, понимаешь? На самом деле мои вспышки даже объяснимы. – Отец быстро косится на меня. – Уверен, ты не понимаешь. Я… мы находимся на разных уровнях. На меня оказывается очень большое давление. Я популярный тренер. В прошлом успех многих хороших фигуристов и фигуристок находился в моих руках. Для меня это очень важно, Гвен. Ты должна понимать, что мои нервы постоянно на пределе.
– Ты же сейчас не серьёзно?
– А как же тогда, дорогая?
В моей груди образуется огненный шар. Он растёт и растёт, пока вспыхнувшая огненная ярость не поглощает всё вокруг.
– Ты просил встретиться, чтобы объясниться со мной. Чтобы мы могли найти способ справиться с твоим гневом, папа. Вместо этого всё происходит точно так же, как и всегда. – Мои пальцы на бёдрах бесконтрольно подёргиваются. – Ты стараешься убедить меня в своей уникальности и важности и в том, что я должна автоматически реагировать на твои желания, потому что ты – это ты. Ниран-король. – Я делаю небольшой перерыв, чтобы не потерять контроль. Когда я снова начинаю говорить, голос дрожит. – Ты когда-нибудь задумывался, каково мне, когда ты каждый день требуешь восхищаться тобой? Какой напуганной иногда выглядит мама, когда чувствует, что не даёт тебе достаточно подтверждения?
Улыбка моего отца превращается в мрачную линию.
– Это нелепо, Гвендолин.
– Естественно. – Я издаю безрадостный смешок и отодвигаю откушенную пиццу в сторону. – Конечно, нелепо. И почему, папа? – Я поднимаюсь и наклоняюсь вперёд. – Потому что нарциссам не хватает сочувствия.
