Я поворачиваюсь и медленно ухожу. Меня сотрясает дрожь. По лицу текут слёзы. Он снова причинил боль. Мне горько, ведь я люблю этого человека, несмотря на то, что он продолжает причинять мне боль и разочаровывать. И горько, что я не могу ничего поделать с этой любовью. Пройдёт ли она когда-нибудь?
Дома я прячусь в своём уютном уголке, не желая никого ни слышать, ни видеть.
Но когда ставлю телефон на зарядку и читаю сообщения Оскара, у меня замирает сердце.
«Нет, этого не может быть. Это… невозможно».
Он прислал фотографию. У меня плохой сигнал, поэтому она грузится целую вечность, пока наконец не становится чёткой. И тогда мой мир летит к чертям.
Ребёнок во мне кричит. Громким, срывающимся голосом, полным ненависти.
На фотографии изображён мой отец в гольф-клубе. Он стоит на зелёной лужайке в стеклянном зимнем саду и целует в губы блондинку, которая определённо не моя мама.
Зато с точностью можно сказать, что это Зои Кавилл. Ей всего восемнадцать. Я чувствую, как к горлу подступает желчь. Всё горит. Горло. Сердце. Глаза. Лёгкие.
Я очень медленно поднимаюсь на ноги и выбегаю из дома. Несусь по украшенным улицам Аспена.
Мимо Вона, который играет на гитаре и поёт рождественские гимны в шапке с помпоном. Он думает, что в жизни можно делать нечто подобное: носить шапки с помпонами и быть счастливым. Какая ложь!
Мимо кондитерской Патрисии, которая обсыпает окна декоративным снегом.
Мимо Уильяма, который, сидя на лошади, зажигает один из газовых фонарей и растерянно кричит мне вдогонку, что я напугала Салли.
Я так долго бегу, что уже не в силах дышать. В какой-то момент я стою, стараясь восстановить дыхание, перед своей мамой в закусочной. В стёклах витрины отражается моя покрывшаяся пятнами кожа.
Стоит увидеть меня, и мама широко распахивает глаза и откладывает полотенце в сторону.
– Гвен, что случилось?
Гости с любопытством глазеют на меня. Дрожащим пальцем я указываю на одну из украшенных гирляндой дверей.
– Пойдём-ка на кухню.
Мама хмурится. Оглядывается по сторонам, бормочет: «Скоро вернусь», и идёт за мной.
Я нетерпеливо огибаю кухонный островок. И, не в силах ждать больше ни секунды, дрожащими пальцами сую ей под нос телефон.
Сведя брови на переносице, мама забирает его и надевает очки, которые болтаются у неё на шее.
А потом она тонет в море эмоций. В его бушующих, бурлящих и смертоносных волнах.
Она прижимает ладонь ко рту, и мой телефон летит на пол. На дисплее ветвится трещина. Мне всё равно. Сейчас имеет значение только мама. Только её чувства.
Всем телом сотрясаясь от рыданий, она опускается на колени и роняет голову на грудь. Я наклоняюсь к ней и обнимаю так крепко, как только могу. Прижимая её к себе, я стараюсь передать ей часть красок, которые мне удалось собрать за последние несколько недель. Только вот она их не принимает. Чёрный цвет невозможно раскрасить.
– Мама, я здесь. Я с тобой, – тихо произношу я. – Мы справимся. Ты справишься. Хорошо? Я всегда с тобой, и всегда буду с тобой. Ты не одна.
Мама кивает. Раз за разом она кивает, а на белую плитку капают крупные слёзы.
Не знаю, как долго мы сидим на кухне, но в какой-то момент я понимаю, что кому-то нужно вернуться в закусочную. Поэтому я укладываю маму в постель и завариваю ей чай. Она не перестаёт плакать. Я даю ей успокоительное, прошу, чтобы она отдохнула и только тогда направляюсь в закусочную.
Внутри как будто что-то назревает. Меня наполняет яркий солнечный свет. Я чувствую покалывающее тепло. Ноги становятся беспокойными от резко прилившей энергии. Разум постепенно ускользает. Панические мысли проносятся в голове, но они заходят не слишком далеко, их вытесняет неподобающая, безудержная и всепоглощающая эйфория.
Я скачу по закусочной, разнося посетителям заказы. Вслух пою рождественские песни, которые перемежаются истерическим смехом. Я сама не своя. Моё настроение где-то немыслимо высоко. Где-то выше облаков. Внутри меня кто-то шепчет, что это небо прекрасно, но на самом деле там ничего нет. Я вижу только темноту. Жестокая сила берёт верх, запирает меня и решает, что должно происходить дальше. И у меня нет ни единого шанса избежать этого.
Оскар пишет, что едет ко мне, и я закрываю закусочную раньше обычного.
Подойдя к стойке, возле которой я стою, он обеспокоенно смотрит на меня, и мне интересно, почему. Ведь жизнь прекрасна. Всё прекрасно.
