Наверное, теперь она меня ненавидит.
Время спустя, уже после полудня, когда Джорджия, ругаясь, бьётся над приготовлением кесадильи, входная дверь открывается. Входит Тимоти. Он выглядит бесконечно усталым. Беспокойно разминая пальцы, я устремляю на него взгляд и произношу только одно слово:
– И?
Он закрывает за собой дверь и рассеянно трёт лицо.
– Тайрон останется под стражей до суда. А что касается твоей подружки… – он обессиленно опускается на стул и благодарно улыбается Джорджии, которая протягивает ему чашку кофе, – мы связались с её родителями.
На мгновение моё сердце замирает. Хочется глубоко вдохнуть, но не получается. Мою грудь будто бы стянули канатами. Я с трудом открываю рот, порываясь что-то сказать, но ничего не выходит.
Джорджия кладёт руку на моё предплечье и сжимает его. Только тогда ко мне возвращается голос.
– Что… что они сказали?
– Я общался с матерью, – отвечает Тимоти, поглаживая себя по лбу, и смотрит в чашку. – Мне жаль, если опередил тебя или ты хотел сделать это сам, Оскар, но я подумал, что в этой ситуации нужно проявить осторожность. Речь идёт о многом. О жизни девушки, которую ты хочешь защитить. И если родители обвиняют тебя в её пропаже, думаю, ты стал бы…
– … стал бы последним, с кем они хотели бы разговаривать, – заканчиваю я фразу. – Я понимаю.
Даже если это причиняет боль. Даже если означает, что я чувствую себя виноватым.
Взгляд Тимоти смягчается. Похоже, он читает мои мысли.
– Эта девушка сама сделала такой выбор, Оскар.
– Я знаю. – Я с трудом вдыхаю. – Что сказали Адамсы?
Тимоти ласково улыбается, и моё сердце тут же затапливает облегчением. Чистым, неразбавленным облегчением. Я и не подозревал, что это для меня так важно. Ведь всё время на моих плечах лежал тяжкий груз. Теперь я могу их расправить, потому что наконец-то избавился от невыносимого бремени последних лет. Вместе с тем мне важно знать, что с Брайони всё в порядке. И я должен услышать это собственными ушами.
– Они её родители, – тихо произносит Тимоти. – Неважно, насколько разочарованы в дочери, они всё равно за неё переживают. Когда я пересказал миссис Адамс рассказанную тобой историю, она едва не упала в обморок. Она очень громко плакала! Все прошедшие годы она думала, что Брайони в безопасности. Не с ними и, может, не в богатстве, но хотя бы под крышей своего парня, окружённая его заботой. Так Брайони говорила им всякий раз, когда выходила на связь. Её мама просто в шоке, Оскар.
Я сглатываю. У меня дрожат губы, а на глаза наворачиваются… слёзы. Когда я в последний раз плакал? Даже не помню. С болезненно бьющимся сердцем я встречаюсь взглядом с Тимоти.
– Они ей помогут?
Он делает большой глоток кофе.
– Уже помогают. Они едут, чтобы забрать её и направить в частную психиатрическую клинику.
Вздрогнув, я выдыхаю задержанный воздух, и внезапно чувствую, как Джорджия гладит меня ладонью по щеке.
– Теперь она в безопасности. Ей помогут, Оскар.
Я всхлипываю, и по моему лицу начинают течь слёзы. Солёные дорожки, в которых растворяются тени прошлого.
Джорджия обнимает меня.
– Спасибо! – прячу лицо в её слишком дорогое платье, которое теперь впитывает мои слёзы. – Я безумно вам благодарен.
Где-то за чувством облегчения, из дальнего уголка сознания, мелькает напоминание о Гвендолин. Нужно поговорить с ней и уладить вопрос с соревнованиями. Только вот как раз сейчас я ни на что не способен. Последние несколько часов всколыхнули во мне всё, что я бессознательно носил в себе последние недели. Сначала, пусть даже совсем недолго, мне нужно побыть наедине с собой. С тем Оскаром, которым я являюсь сейчас. И кем хочу остаться навсегда.
Свободным Оскаром.
Медленно отползаю от унитаза, клубочком сворачиваюсь на коврике в ванной и таращусь в пустоту.
Всё утро у меня перед глазами плывёт лицо Брайони. Каждый раз, когда думаю о том, что она победила, что она что-то сделает с Оскаром, если я не буду держаться от него подальше, ощущаю очередной приступ тошноты. К тому же он не пожелает… в любом случае, не пожелает больше иметь со мной ничего общего. Очевидно, его отпугнуло моё поведение на озере Силвер. Иначе объяснить его отсутствие на региональных соревнованиях не получается.
Всё кончено. Абсолютно всё. Наше парное катание. Наши отношения. Моя тёмная сторона всё испортила, заперев меня в клетке и заставив безучастно наблюдать.
Хотя, может, так даже и лучше. Я точно знаю, что не сумела бы объяснить Оскару, почему больше не хочу встречаться с ним. Всё, что прозвучало бы из моих уст, было бы чистой ложью.
Стук в дверь вырывает меня из безрадостных мыслей.
– Гвен? Всё в порядке?
Я тут же сажусь на коврике. «Мама! О боже, мама!» Я поднимаюсь на дрожащие ноги, стираю остатки рвоты с уголков рта и открываю дверь.
Сегодня мама выглядит совершенно вымотанной. Под её глазами огромные синяки.
– Мама, – шепчу я, – мне очень жаль.
Она моргает.
– Чего именно?
– Ну из-за папы. Как я тебе об этом рассказала. Это… я…
Мама тяжело вздыхает и, обняв, целует меня в макушку и гладит по волосам.
