– Что мне теперь делать?
– Мы разберёмся. Сначала выясним, что с тобой такое. В наших краях есть несколько очень хороших психологов и…
Я энергично качаю головой, прекрасно зная, насколько дорог Аспен. И как дорого стоят психологи. Если твоя фамилия не Кардашьян, пройти курс терапии в Аспене невозможно.
– У нас нет на это денег, мама.
– Гвендолин Кейт Пирс! – Мама произносит моё имя полностью только, когда не желает шутить. Вот и сейчас мамин оклик проникает в моё сердце, становясь решающим словом, которое велит мне сдаться. Впервые за день она встречает мой взгляд с таким серьёзным выражением лица, что по спине пробегает дрожь. – Я бы предпочла умереть с голоду и жить на улице, чем лишить свою дочь помощи, в которой она нуждается.
– Но…
– Никаких возражений, Гвен. Мы будем жить более экономно. Дела в закусочной идут хорошо. И если твой папа сейчас… – она замолкает. Сглатывает и на мгновение прикрывает глаза. Я беру её за руки и сжимаю. И вот снова золотисто-коричневые радужки. – Я выгнала его. – Её подбородок дрожит. Я понимаю, что мама наверняка очень страдает, но изо всех сил старается не показывать. – У твоего отца больше нет возможности тратить заработанные деньги на гольф-клуб, азартные игры, любовницу или что-то ещё. Об этом не беспокойся.
– Я всегда беспокоюсь.
– Ну, тогда перестань это делать. Твоя голова слишком драгоценна для того, чтобы заполнять её серыми тучами. Впусти солнце.
– Оно больше не взойдёт.
– О, Гвен, – мама улыбается, – оно всегда всходит. Изо дня в день.
Я делаю глубокий вдох и пытаюсь найти солнце. Сейчас его не видать, но, возможно, мама права. Может, просто нужно изменить угол обзора, чтобы почувствовать, как тёплые золотистые лучи щекочут моё лицо. Я киваю и наконец-то тоже улыбаюсь.
– Спасибо, мам.
Она открывает рот, но её ответ заглушает громкий колокольный звон. Затем следует нестройный хор голосов, поющих «Тихую ночь, святую ночь».
Мамино лицо проясняется, а я широко распахиваю глаза.
– Сейчас канун Рождества, – бормочу я.
Чёрт возьми, вот я дура! Как можно забыть, что сегодня канун Рождества?
– Пойдём со мной!
Мама хватает в ванной наши халаты и тащит меня за собой через весь дом. Я надеваю резиновые сапоги, а мама – шлёпки. Пусть для прогулок слишком холодно, но наши тела покалывает от радостного возбуждения, как и сердца.
Как они смеются, эти сердца! Непостижимо!
Мы выбегаем за дверь, и, пока пересекаем улицу в направлении рыночной площади, под быстрыми шагами хрустит снег.
Уильям стоит на подножке украшенной повозки, запряжённой Салли и Ансгаром, и размахивает дирижёрской палочкой. На нём красное пальто Санта-Клауса. А вокруг – на рыночной площади и улицах, у дверей и в окнах близлежащих домов – я вижу сияющие взгляды жителей Аспена. Одни в красных колпаках, другие звенят колокольчиками. И все поют шумную, нестройную версию «Тихой ночи».
Это местный рождественский ритуал утром сочельника. Уильям расставил светящиеся фигурки оленей, которые окружают огромную ель возле колокольни. Она украшена – как и сама жизнь – яркими цветами.
Дети облизывают карамельные тросточки, держа родителей за руки.
В сердцах присутствующих царят веселье и умиротворение.
Я улавливаю запах рождественской выпечки – это Патрисия открыла двери своей кондитерской. Она ставит грифельную доску, на которой написано «Рождественское печенье бесплатно». Старушка нарядилась женой Санта-Клауса. Она одета в такой же красный костюм, как и Уилл, с капюшоном на подкладке, и на ней такие же круглые проволочные очки. При этом она заливисто смеётся и раскачивает бёдрами в такт музыке.
Мама обнимает меня и улыбается. Она выглядит счастливой и печальной одновременно. Наверное, думает об отце. Любовные драмы в Рождество причиняют боль. Но я присмотрю за ней. Мама выгнала отца. Наконец-то избавилась от балласта. От ноши, которая слишком тяжёла для её хрупких плеч.
На площади я обнаруживаю Пейсли с Ноксом, Уайетта, который сзади обнимает Арию. Её мать Рут, которая ест печёное яблоко. Вона с гитарой, бегающих вокруг него детей, и его жену. Духовную Сьюзан с её палантином и бонго. А ещё я вижу Аддингтонов и Оскара, и это для меня слишком, поскольку хочется подойти к нему, но мне нельзя.
Мама наклоняется ко мне и дует на висок.
– Что это было? – удивляюсь я.
– Это адресовано всем мыслям, которые сейчас приходят тебе в голову. – Она снова дует. – Убирайтесь! Прочь от моей дочери!
На моих губах появляется слабая улыбка.
– Ничего, если я ненадолго отойду к Пейсли?
– Конечно. – Мама целует меня в макушку. – Я всё равно собиралась взять у Патрисии печенья.
– Договорились.
Я прохожу мимо Салли. Она вся трясётся. Скрипит упряжь, и снег сыплется на кончики моих зелёных резиновых сапог.
Увидев меня, Пейсли распахивает руки и крепко обнимает меня.
– Как ты? – шепчет она, и я с удовольствием вдыхаю аромат её яблочного шампуня и пряников.
Через несколько мгновений мы отрываемся друг от друга, и Нокс приветствует меня улыбкой.
– Хорошо. Теперь снова хорошо, – выдыхаю я, и между нашими лицами повисает облачко пара.
