– Ах, Гвен, мне стоило прислушаться к тебе намного раньше. Это всё моя вина.
Я качаю головой, и мой висок трётся о хлопковую пижаму мамы.
– Папа манипулировал нами. Всё время. Он мастер одарить кого-то симпатией только для того, чтобы снова её разрушить.
Сердце матери бьётся у моего уха. Это успокаивающий звук. Медленно и мягко.
– Он мастер согревать души, прежде чем заморозить их, – бормочет она. – Он всегда был таким. Я знала это, но была слишком слаба, чтобы сопротивляться.
– Ты не слабая. – Отстранившись, я смотрю на неё. – Ты мой образец для подражания.
– Ах, моя милая, – улыбается мама и целует меня в лоб. – Моё солнышко.
– Кроме того, ты нравишься Бингу Кросби, а этому кролику нравятся только сильные люди. Он считает, что они могут его защитить. Вот почему он так сильно меня ненавидит. Я слабая.
– Не говори так, Гвен. Ты сильнее всех, кого я знаю. – Скользнув взглядом по моему лицу, она заправляет прядь мне за ухо. – Моё большое сердце-боец.
Пришло время обратиться за помощью. Вместо того чтобы подавлять или отрицать эту часть себя, пора признать, что безудержные моменты эйфории влекут за собой последствия. Каждый грёбаный раз. Неважно, насколько хорошо я себя чувствую в эти моменты. Как будто под кайфом. Так дальше не пойдёт.
Я тру лицо.
– Мама, я… – с тоской смотрю на неё, – я думаю, со мной что-то не так.
Она озадаченно хмурится.
– Что ты имеешь в виду?
– Не знаю. Я… – измученная, прислоняюсь к дверному косяку и принимаюсь разглядывать свои пальцы, – время от времени со мной что-то случается. Словно некая сила берёт верх над моим разумом. Я как будто плыву в дурманящем тумане, а ведёт меня другая часть меня, по-настоящему тёмная часть. – Я вдыхаю, передёрнув плечами, и не осмеливаюсь поднять глаза. С колотящимся сердцем начинаю ковырять кутикулу. – В такие моменты ничего рационального не остаётся. Меня как будто просто нет, остаётся только эйфория. Как будто вся жизнь – это один большой высотный полёт. Я никогда не употребляла наркотики, ну, кроме спиртного, но, по рассказам, эффект от употребления экстази точно такой же. Буйное веселье и экстаз, все поступки под контролем дофамина, прилив серотонина в мозг. Точно то же происходит и со мной. Ноги… – сглотнув, я чешу бедро, – всегда очень беспокойные. Я могу бегать часами, не испытывая усталости. Вообще моё тело больше не ощущает усталости, её просто нет. Это утомительно, а главное, страшно. – Я судорожно выдыхаю. – Всё, чего мне хочется в такие моменты, – это бежать, бежать, бежать. Полностью выложиться. Я не испытываю голода. И из-за неадекватной эйфории делаю то, чего не хочу делать, мама. Я иду на вечеринки, где веду себя безудержно и страдаю манией величия. Я принимаю решения, о которых потом жалею, и постоянно хочу покупать какие-то вещи. Всё это же ненормально, ведь так? Такое не может быть нормальным. Это не я, мама. А ещё я боюсь, просто безумно боюсь. Я больше не хочу так. – Мои глаза наполняются слезами, а голос срывается. – Я хочу быть нормальной.
– О, дорогая! Боже, мой дорогой маленький ангел! – Мама снова обнимает меня, на этот раз прижимая к своей груди ещё крепче, и беспрестанно гладит по волосам. – Моя милая, чистая детка. – Она целует меня в лоб, а после немного отстраняет, чтобы заглянуть мне в глаза. Поверх золотисто-коричневого цвета её радужек сияет влажный отблеск. – Послушай, первое, что я скажу тебе: ты драгоценная. Без разницы, как ты себя чувствуешь, без разницы, насколько сильно ты веришь, будто с тобой что-то не так. Ты драгоценная, и с тобой всё в полном порядке. Ладно?
Я открываю рот и снова закрываю, немного соневаясь.
– Гвен…
Я качаю головой.
– Как я могу быть драгоценной, если у меня что-то не так с головой? Как я могу быть привлекательной, когда я дефективная?
Мама задыхается, и по её щекам катятся слёзы.
– Ты не дефективная, Гвен! Ты замечательная. Просто кажется, что в тебе что-то… произошёл какой-то сбой. – Она гладит меня по щеке и нежно улыбается. – Так бывает. И чаще всего такое случается с чувствительными людьми. – Большим пальцем она ловит одну из моих слёз. Целует влажный кончик пальца и прижимает большой к сердцу. – Ты помнишь Гектора?
Я моргаю, и на коже остаётся след от мокрых ресниц.
– Раненая синица?
Мама кивает.
– Он влетел в закусочную. Его правое крыло оказалось сломано и повисло. Он был очень напуган. Ниран хотел его добить, чтоб не мучился.
– Я сказала ему не делать этого. – Мой взгляд затуманивается, когда я вспоминаю собственные слова. – У него просто была рана. Ничего непоправимого.
Мама кивает.
– Ты выходила его. Через два дня он улетел. Дрожащая, ослабленная маленькая птичка, но она полетела. Иногда сбивалась с верного пути, да, но в итоге всегда на него возвращалась. Ничего непоправимого.
Я сглатываю.
– Ты хочешь сказать, что я похожа на Гектора.
– Ты похожа на Гектора, Гвен. – Она берёт моё лицо в ладони. – Только намного, намного сильнее.
Мой подбородок дрожит.
