– Иногда я не могу поверить, что кто-то вроде меня создал нечто столь чудесное, как ты, Гвенни.
Я сглатываю. Когда отец становится таким ласковым, как сейчас, он кажется ещё более зловещим, чем во время приступов меланхолии. Но ещё хуже то, что после таких моментов я испытываю жажду, как волк, вкусивший кровавую добычу. Будто я готова на всё что угодно, только бы снова заполучить его любовь.
Я отрываюсь от созерцания колокольни и выпрямляюсь на сидении, повторяя отцовскую позу.
– Откуда ты знаешь, что я ответила «Айскейту» согласием? – спрашиваю, когда он отъезжает.
Радио включается. «Stay» Джастина Бибера.
– Холмс позвонил мне вчера после того, как получил твоё письмо.
Отец роется в кармане спортивной куртки. Уличный фонарь освещает серебристый корпус его электронной сигареты. Я ненавижу эту штуку. Она воняет. Весь наш дом воняет. Отец утверждает, что аромат кокоса восхитителен. На мой взгляд, она пахнет как дешёвый туалетный блок за сорок девять центов. А ещё она испоганила мне любимые кокосовые коктейли из закусочной. Кто хочет пить и при этом думать о туалетах?
– Он сказал, кто будет моим партнёром?
Отец отрицательно качает головой, делая глубокую затяжку. Он не утруждает себя опусканием стекла, искренне считая, что это придаёт дополнительный свежий аромат. Когда дым начинает отравлять салон машины, я натягиваю воротник куртки на нос.
– Понятия не имею, – добавляет отец. – Сказал только, что вы друг другу подойдёте. Вы в похожем положении.
– А тренировать нас будешь ты?
Он бросает на меня быстрый растерянный взгляд.
– Конечно. Кто же ещё?
– Не знаю. Просто спросила.
– Моя дорогая, – отец улыбается, но я улавливаю нетерпение, которое скрывается за улыбкой, – я лучший тренер, который у тебя может быть. Ты ведь это знаешь, правда?
– Да, пап.
– Всему, что ты умеешь, научил тебя я.
– Я знаю, папа.
– Мне важно, чтобы ты поняла, что я несу основную ответственность за твоё мастерство, Гвенни. Ты хороша, конечно, и у тебя есть талант, но каждый фигурист хорош ровно настолько, насколько хорош его тренер. Ты должна быть более благодарна за то, что…
– Хорошо, папа! Поняла. Без тебя я была бы бесполезным куском дерьма. Так?
Я выкручиваю громкость радиоприёмника, давая понять, что разговор для меня окончен. К моему великому удовольствию отец больше не стремится вести беседы. Вместо этого он подпевает, пока ещё одно облако дыма с туалетным ароматом заполняет вагон, и выглядит вполне довольным. Великолепно.
Когда мы наконец паркуемся перед «Айскейтом» и выходим, я ощущаю острую нехватку кислорода. Очевидно, ледяной, без мерзких примесей воздух наполняет мои лёгкие, но в то же время в них как будто ничего не поступает.
Моё дыхание учащается, становится более беспокойным. Стоя на парковке и глядя на большое здание ледового дворца, одну руку я сжимаю в кулак, а в другой стискиваю стакан с кофе.
За стеклянной дверью горит свет. Мы заходим внутрь. И хотя делала это миллион раз, сейчас меня не отпускает ощущение, будто я совершаю преступление. Как будто граблю банк. При этом всё выглядит, как всегда. Серый линолеумный пол. Картины на стенах. Кубки в витринах. Постоянное жужжание потолочных светильников. Нигде нет огромных сейфов, которые я собиралась взломать. Хотя сейчас я готова совершить нечто подобное, учитывая лежащие в моём шкафу вещи. Они стали самой большой ошибкой в моей жизни под названием «Шопинг в „Праде“» – покупки на деньги, которых у меня нет, без совести, которой теперь у меня хоть отбавляй.
Как только я следую за отцом в коридор, открывается женская раздевалка, и выходит Пейсли. На подруге короткое сиреневое платье, которое я подарила, когда мы только познакомились. Наши взгляды встречаются, и почти сразу же её скулы и нос заливаются краской. По форме пятно напоминает бабочку. Отец приветствует её коротким кивком, а затем протискивается мимо и поднимается по лестнице в фойе. Дверь раздевалки снова захлопывается. Звук разносится по высоким стенам и затихает.
– Привет, – говорю я, закусывая нижнюю губу и вцепляясь пальцами в ремень спортивной сумки.
– Привет, – отвечает Пейсли. Я замечаю, как её грудь быстро поднимается и опускается, а краснота с лица распространяется теперь и на оттопыренные ушки.
– Ты рано.
– Ты тоже. – Она мнётся. – Не ожидала вообще тебя здесь увидеть.
– Да, я тоже удивлена, – бормочу я, а когда подруга хмурится, тяжело вздыхаю. – Послушай, Пейс, мне очень жаль. То, что произошло вчера… я вела себя просто ужасно. И то, что я тебе наговорила, ну, что ты скучная и всё такое, мне безумно жаль. Ты правильно поступала, когда пыталась меня остановить.
Пейсли сглатывает.
– Ты меня обидела. – Она медлит, явно взвешивая, стоит ли произносить следующие слова. Восприняв моё молчание как одобрение, подруга добавляет: – Я перестала узнавать тебя, Гвен.
Я медленно приближаюсь, пока не оказываюсь перед ней, прислонившись плечом к стене.
– Это и была не я. Не вполне.
– Как это понимать?
Кончиком пальца я царапаю крышку стакана, представляя себе узор, который обвожу. Сначала круг, потом треугольник.
