– Ты опаздываешь, дорогая. Собирайся, я хочу сегодня приехать пораньше.
Дорогая. Не Гвендолин. Сегодня отец снова дружелюбно настроен.
Я осторожно формулирую вопрос:
– Куда ты хочешь приехать пораньше?
Он убирает руку с дверной ручки и снова смотрит на меня, нахмурив редкие брови.
– В «Айскейт». Куда же ещё?
Я одариваю его недоумённым взглядом.
– Зачем нам туда?
Отец начинается смеяться, словно бы я пошутила. Настроение у него более приподнятое, чем в последние недели. Меня охватывает неприятное предчувствие. Явно надвигается что-то нехорошее.
– Ты забавная, малышка. Собирайся. Я подожду тебя внизу и скажу маме, чтобы она приготовила тебе кофе. Хорошо? – Он собирается снова закрыть дверь, но потом снова заглядывает и… улыбается. – Это было правильное решение. Любой, кто разинул свою грёбаную хлеборезку на нас, увидит, что моя тренировка сделает тебя лучшей фигуристкой в мире. Неважно, выступаешь ты в одиночном или парном катании. Ты самая лучшая, Гвенни. Я люблю тебя, знаешь?
– Я… я тебя тоже, папа.
Дверь закрывается, и щелчок замка эхом отдаётся в моей голове.
Бинг Кросби смотрит на меня, уверенный, что спрятался в своем безопасном домике, только вот я вижу его светлые глаза через круглое окошко. Они расплываются в однородное цветовое пятно, пока я пытаюсь осмыслить ситуацию. Это сложный пазл в тысячу кусочков. Понятия не имею, что за рисунок, ни одна деталь не подходит к другой.
Возле подушки вибрирует мобильник. Сообщение от Леви. Я отодвигаю край подушки в сторону, чтобы иметь возможность прочесть с экрана.
Больше предварительный просмотр не показывает. Я протягиваю руку, провожу пальцем по дисплею и открываю переписку с Леви. Когда я прочитываю сообщение полностью, сердце моё уходит куда-то глубоко в пятки и прячется там, а потому его биение едва слышно. Это не может быть правдой. Это действительно не может быть правдой.
Наморщив лоб, я смотрю на дисплей. Неужели Холмсу написали от моего имени? Но тогда понадобился бы пароль от моей почты, и это…
Я внезапно замираю, когда туман в голове рассеивается. Резко выпрямляюсь, широко распахивая глаза, и дисплей перед ними постепенно расплывается. Как будто свет в кинотеатре выключили, а потом снова включили, и теперь я на перемотке просматриваю кадры вчерашнего дня. И каждый последующий заставляет меня всё глубже погрузиться в себя. Сначала шопинг в бутике «Прада» и ссора с Пейсли из-за того, что она хотела остановить меня. Затем вечеринка в стиле апре-ски в шале. Оскар, в чьи объятия я прыгнула. Оскар, который держал меня, хотя и говорил, что не способен это сделать, и его глаза, которые я больше не могу выбросить из головы. И наконец… Оскар, которому я собиралась отсосать у всех на глазах. Потому что я всех их выключила. Потому что у меня мания величия. Необузданная. Безрассудная. Потому что я была заперта в клетке и окутана тьмой. Потому что я больше не хозяйка своим эмоциям.
О боже! Я откидываю голову на стену и зажмуриваюсь. Прилагаю огромные усилия, чтобы подавить тошноту, которую вызывает во мне стыд, но безуспешно. Я больше никогда не смогу показаться на глаза Оскару. Он наверняка считает меня ущербной. Когда он знакомится со мной, я дрыгаю ногами в снегу, а потом намереваюсь публично сделать ему минет.
Его слова я тоже помню. И ненависть в голосе, когда он заявил, что я жалкая. Когда сказал, что предпочитает спокойных девушек и после моего поведения никогда не пожелает прикасаться ко мне.
Сотрясаясь от дрожи, я выдыхаю и стараюсь принять факт, что отношения между мной и Оскаром – если когда-нибудь имелся хоть малейший шанс на то, что между нами что-то может быть, – закончились ещё до того, как начались. Впрочем, меня так дико смущает произошедшее, что я всё равно больше никогда не захочу его видеть. И это должно что-то значить, учитывая его симметричное лицо, мальдивские глаза и губы, будто бы взятые из пинтереста, а также силовое поле афродизиаков вокруг. Он мог бы быть и Шоном Мендесом, но какая разница, поезд уже ушёл. Оскар ненавидит меня. И я понимаю его.
Однако мне вспоминается не только Оскар.
