Следующим вызывают Леви. Этот лот выигрывает Эрин, а после ещё двух волонтёров наступает очередь Пейсли. Я высматриваю Нокса, но нигде его не вижу. И когда он не появляется, хотя уже делаются первые ставки, я начинаю переживать, что, похоже, его и нет вовсе. Пейсли выглядит такой же обеспокоенной. Её брови сведены на переносице, и на лице, поначалу полном надежды, мелькает отчаяние. Вскоре она сменяется паникой, поскольку на данный момент самую высокую цену предложил Вон.
– Двести пятьдесят – раз, – восклицает Уильям. – Двести пятьдесят – два… – Он оглядывает присутствующих на лужайке.
Пейс бросает на меня ошеломлённо-растерянный взгляд, в то время как её губы беззвучно шевелятся. Я без труда узнаю слова «
– Двести пятьдесят…
– Как будет «любовь» по буквам, Пух?
Все оборачиваются на голос. В самом начале лужайки, прямо перед повозкой, стоит Нокс и держит в руках коричневый цветочный горшок, на котором жёлтой краской нарисован переливающийся через край мёд. А ниже чёрной краской написано HUNNY.
Горшок с мёдом Винни-Пуха! Это так по-диснеевски, так по-ноксовски, и так мило, что хочется пищать. Выставив горшок перед собой, словно щит, Нокс шагает мимо расступающегося перед ним народа к колокольне.
– Её не произносят по буквам, – декламирует он с широкой улыбкой на симпатичном лице. – Ты её чувствуешь.
Рассмеявшись, Пейсли снимает с головы шапку и встряхивает длинными светлыми волосами. И, конечно же, её ответ – цитата из Рапунцель. Естественно.
– Внезапно всё стало выглядеть по-другому, теперь, когда я вижу тебя!
После вполне реального беспокойства из-за Эдгара Аллана По я сразу в это верю.
Нокс подходит к колокольне и протягивает Уильяму импровизированный горшок с мёдом. Только сейчас я вижу, что он доверху набит купюрами. Нокс наклоняется к микрофону и говорит:
– Винни-Пух предлагает три тысячи долларов за Рапунцель.
Понятное дело, Нокс и Уайетт – единственные, кто предлагает такие суммы за попутчиков. Хоккеист и сын самого богатого агента по недвижимости Аспена могут себе это позволить.
Пейсли прыгает в объятия Нокса, и толпа смеётся. Я тоже смеюсь со всеми, в то время как душа моя обливается слезами. Я по уши увязла в тоске, и внутри у меня густой туман.
Парочка садится в повозку, запряжённую Салли. У Пейсли слабость к этой лошади, а у Нокса слабость к Пейсли, поэтому он делает всё, что она захочет.
– Итак, вот мы и подошли к нашему последнему волонтёру, – объявляет Уильям и указывает на меня. – Гвен Пирс.
Я делаю глубокий вдох и подхожу к нему.
Вон стоит в первом ряду, наверняка готовясь снова выложить двести пятьдесят долларов, которые только что предлагал. Мысленно я перебираю всё, что могла бы сделать, чтобы игнорировать его присутствие в повозке в течение следующих нескольких часов. Список состоит из пяти пунктов:
1) наброситься на гамбургеры из маминых чемоданчиков;
2) в одиночку выпить полный термос глинтвейна;
3) подпевать каждой песне в стиле кантри с кассет;
4) выпрыгнуть из повозки и притворяться исчезнувшей до конца праздника;
5) если выбирать предыдущий пункт, то принять факт, что меня найдёт и задерёт медведь.
– Сто долларов, – кричит Вон, заставляя меня поморщиться.
– Сто пятьдесят! – Рут смотрит на меня с сочувствием, и я молюсь, чтобы она была готова победить Вона.
– Двести! – делает очередной ход Вон.
– Двести тридцать! – не отступает Рут.
– Двести пятьдесят! – упорствует Вон.
Мысленно умоляя Рут не сдаваться, я зажмуриваюсь и считаю участившиеся удары своего сердца.
– Двести восемьдесят! – вступает Дэн, владелец лыжной базы.
Моя судьба остаётся в подвешенном состоянии, пока голос Вона в очередной раз не прорезает ледяной воздух.
– Семьсот!
О мой бог! Я так потрясена, что боюсь открывать глаза. Вдруг тогда это не станет реальностью. Однако надеяться не на что, поскольку никто, кроме Уайетта и Нокса, не предложил бы больше семисот долларов за поездку в повозке.
– Тысяча долларов.
Ладно, теперь я открываю глаза. Даже слишком широко, в глубине души сомневаясь, что расслышала правильно. Однако перед моим взором предстаёт картина, с одной стороны вполне обыденная, а с другой немного сюрреалистичная.
Последняя ставка исходила от Оскара, который в стороне от остальных сидит на спинке скамейки, уперев локти в колени. Он смотрит прямо на меня, и всё, о чём я могу думать: он снова не выглядит собой.
Ни весёленькой жёлтой куртки «Хилфигер», ни сапог из «Королевства сердец», ни адидасовской шапки. Вместо этого – тяжёлое серое пальто с широкими лацканами. Из-под него выглядывает сиреневая рубашка с галстуком-бабочкой. Синие льняные брюки. Светло-коричневые ботинки челси. Клетчатый ремень «Бёрберри». Руки в кожаных перчатках, растрёпанные волосы убраны под шапку, подходящую по цвету к обуви.
Прямо сейчас он в большей степени Аддингтон.
В меньшей степени похож на самого себя.
Приёмные родители смотрят на Оскара так, словно это момент самой большой гордости за всю их жизнь. Ещё бы, их приёмный сын принимает участие в городском общественном мероприятии. Это начало его принадлежности.
