По рукам ползут мурашки. Отец не впервые разговаривает с Холмсом подобным образом. Они знакомы целую вечность. Ещё с юности. И Холмс знает, на что способен отец. Но в результате и я не хочу попадаться Холмсу на глаза. Когда он смотрит на меня, мне становится стыдно. Каждый раз, когда мы разговариваем, я представляю, как Холмс вспоминает все те оскорбления, которые мой отец вылил ему на голову.
– Как знаешь, Грег! Меня это не интересует. Твоё поведение отвратительно. Ты думаешь, мы такие бедные, или как? В то время я был тренером олимпийской фигуристки, мать твою! И Гвен тоже когда-нибудь ей станет!
Кончики моих пальцев леденеют. Я выскакиваю из своей комнаты и почти бегом несусь в гостиную. Отец стоит у окна спиной ко мне, сложив руки на затылке.
– Папа? Что… что случилось?
Он оборачивается, и у меня мелькает мысль, что он похож на Нирана Пирса. Настоящего Нирана Пирса. В глазах ярость, а в суровых чертах лица читается ненависть ко всему. Я боюсь. Когда он так смотрит на меня, это пугает, и я невольно делаю два шага назад.
– Что ж, не повезло, Гвен. – Он улыбается, и это выглядит безумно. – Для тебя всё кончено.
– Что ты имеешь в виду?
– Фигурное катание. Можешь о нём забыть. На этом всё.
Я моргаю. Чувствую, словно немеет в голове. Как и в сердце. Повсюду только глухая слепота, которая ничего не хочет слышать и видеть, потому что это мерзкие слова, и они не подходят к моей жизни.
– Что сказал Холмс? – шепчу я.
– Холмс! – буквально выплёвывает отец.
Оторвав от меня взгляд, он направляется к шкафу рядом с телевизором, в котором поблёскивают мои кубки, и останавливается перед ним. В стекле отражается его перекошенное от гнева лицо. Кажется, отражение ещё сильнее подчёркивает его настоящую сущность.
– Нам нужно ещё раз оплатить твой испытательный срок. – Он смеётся. – Как будто это действительно было бы вариантом.
– Что? – Земля дрожит у меня под ногами. Я ожидаю урагана, который разобьёт окна, но этого не происходит, потому что он существует только внутри меня. – Почему?
– Потому что парное катание – это не то же самое, что одиночное катание.
– Но…
Мне так много хочется сказать. Во мне так много слов, которые не могут выйти наружу! Они застревают в горле, которое неудержимо горит, и этот дикий ад никак не остановить.
Со мной что-то происходит. Какое-то безумие. В моих конечностях разливается ледяной холод, заставляя меня дрожать, в то же время я чувствую, что горю. Похоже, это конец. На глаза сильно давит, и это уже слишком. Я уже ничего не воспринимаю.
– Это так типично для тебя, – заявляет папа, не скрывая насмешки в голосе. – Ты стоишь и хочешь рыдать, потому что до тебя доходит, что с этого момента тебе самой придётся заботиться о собственной жизни, да?
А вот и его сволочная сущность. Злая манера. Когда отец злится на жизнь, ему необходимо вымещать на ком-то свою злость.
– Нет больше фигурного катания – для тебя это значит, что нет папочки, который бы решил твои проблемы. Ты осталась у разбитого корыта и хочешь рыдать, как ребёнок, надеясь, что мы всё уладим за тебя, и всё будет продолжаться, как и было. – Он издевательски смеётся. – Тебя не интересует, что это и мой провал тоже. Мне нужно подыскивать себе новую фигуристку. Надеюсь, такую, как Пейсли. Такую, которая не будет постоянно терпеть неудачи. Такую, которая приведёт меня к вершине.
– Папа, прекрати! – Я задыхаюсь от рыданий, но на этот раз слова с трудом прорываются. Их выталкивает наружу бушующий во мне пожар. – Просто прекрати, ладно? Ты попал в точку: ты можешь продолжать! – Я страдальчески морщу лицо. – У тебя есть возможность продолжать идти по этому пути, потому что ты лучший! Боже, ты же это хочешь услышать, верно? Ты заботишься не обо мне, а о том, чтобы спасти свою репутацию, чтобы не стать олимпийским тренером, просравшим свою карьеру! – Я опускаю голову, протираю глаза, делаю глубокий вдох. Поднимаю взгляд и чувствую, как дрожит мой подбородок. – Моя мечта – всего лишь предлог для тебя, и если она разобьётся, ты найдёшь себе другую фигуристку. И что? С тобой всегда так было и всегда будет. Ты, ты, ты. Самый лучший, самый талантливый, самый успешный. – Я всхлипываю. – Скажи, я вообще существую для тебя? Или я просто жалкая скотина, которую прямо сейчас пора забить и заняться кем-то ещё?
Отец растерянно хмурится, а потом ярость искажает его лицо.
– Меня поражает твоя манера ожидать от жизни всего, только чтобы потом стоять и рыдать, когда ничего не получаешь! – Он сжимает губы, а потом презрительно хмыкает. – Все эти годы я отдавал всё, чтобы у тебя получилось, Гвен! Я обеспечил тебя всем. А сейчас, когда я вижу, что ты смотришь на меня так, словно это моя вина, что всё закончилось, мне хочется блевать.
Мои глаза расширяются. На мгновение я не нахожусь с ответом, просто раскрываю рот.
– Я не смотрю на тебя так, словно это твоя вина, – целую вечность спустя произношу я гораздо тише и мягче. – Это ты уже вкладываешь сам. По какой-то причине. Но это не мои мысли, папа. – Я издаю слабое хныканье. – Я всегда боролась.
– Ай, да замолчи, – шипит он.
