Это становится последней каплей. Я взрываюсь.
– Вы давали мне денег на испытательные сроки в клубах, да, но в остальном я всего добивалась сама! Ты думаешь, то, что я умею, я умею благодаря тебе. И я всегда соглашалась, прекрасно зная, что ты самовлюблённый мудак, которому нужно слышать подобное, чтобы быть счастливым, но знаешь что? Сегодня – нет. – Я поднимаю руки и издаю невесёлый смех. – Сегодня у меня нет настроения на чёртово враньё, благодаря которому ты будешь чувствовать себя хорошо. Поздравляю тебя, вот и правда, папа. Я хорошая фигуристка, потому что научилась этому сама. Я та, кто я есть, потому что боролась. Я нахожусь там, где есть, потому что
Мой отец выглядит совершенно безумно. Он похож на человека-бомбу, которая тикает, тикает и тикает. Я слышу, как сгорает каждый сантиметр фитиля. А потом он заканчивается.
И бомба взрывается.
У папы абсолютно сносит крышу. Он бьёт ногой по стеклянной дверце шкафа. Стекло разлетается вдребезги, усыпая осколками весь пол.
Позади меня слышатся шаги. Мама останавливается посреди комнаты, прячет меня за спину и ошеломлённо смотрит на беспорядок.
Однако отец ещё не закончил. Наоборот, веселье только начинается.
– Ты неблагодарная, высокомерная девка, Гвендолин, которая ничего из этого не заслужила! – Он вынимает из-за разбитой дверцы один трофей за другим и бросает их в камин.
Я начинаю вопить.
– Ниран! – Кричит мама. – Оставь, не трогай! Прекращай!
Конечно же, он не прекращает. Впав в исступление, мой отец ведёт себя как буйнопомешанный.
Я широко раскрытыми глазами наблюдаю, как языки пламени облизывают фигурки. Мне кажется, я сплю. Наверняка мне снится кошмар. Эти трофеи были для меня важнее всего в жизни. Они были доказательством моего честолюбия. Моей борьбы. Они были причиной, по которой я никогда не сдавалась, зная, что способна чего-то добиться.
В огонь летит следующий трофей – самая важная для меня награда. Второе место на Skate America[18] три года назад. Тогда я опередила Пейсли. Моё последнее воспоминание о том, что такое ощущать себя талантливой. Теперь же я чувствую кровоточащий порез прямо на сердце.
Я открываю рот, но не могу издать ни звука. Только немой крик. Мои ноги начинают двигаться, прежде чем я успеваю принять решение, на автомате. Сейчас в огне погибает моё счастье, единственные воспоминания, которые заставляли меня сиять в самые мрачные дни. Я не хочу их гибели.
Колени горят, когда я бросаюсь на деревянный пол. Моё лицо отражается в железной египетской скульптуре кошки рядом с камином. Я выгляжу как олицетворение печали. Как разбившиеся мечты. Как обиженный ребёнок, оплакивающий отцовскую любовь. Сажа окрашивает мои слёзы в чёрный цвет. В камине под пламенем тлеют угли, и в голове мелькает мысль, что всё это выглядит так, словно это я.
Я не раздумываю. Просто протягиваю руки и хватаю трофей со Skate America, чья верхушка уже почернела. Он не должен сгореть, потому что свет во мне хочет сражаться.
Красно-синее пламя тянется за моими пальцами и охватывает два. Средний и указательный. Я кричу. На этот раз громко. Зато у меня остаётся кубок. Пусть и горячий. Я обжигаю ладонь и роняю его на пол. Папа собирается пнуть его, чтобы снова отправить в огонь. Мама колотит его кулаками по спине. Я собственным телом закрываю кубок, и отцовская нога попадает не по нему, а по моей скуле.
Я кричу ещё громче. Мама тоже. А отец замирает.
Он наконец-то прекращает. Сейчас отец стоит рядом со мной, высокий и внушающий страх и одновременно маленький и слабый, и его лицо внезапно меняется. Как будто он проснулся от сна, который снился одновременно и ему, и мне.
Отец смотрит на меня сверху вниз так, словно сожалеет о случившемся, но уже слишком поздно. Мама до сих пор колотит его, и он позволяет. Даже не двигается. А я…
Я не трогаю щёку, которая пульсирует, горит и болит не только снаружи, но и внутри. Нет, я нащупываю под своей задравшейся футболкой трофей, который обжигает открытую кожу живота. Мне интересно, оставит ли он клеймо. А ещё я думаю, что ничего страшного. Задыхаясь, я вытаскиваю его. Огонь окрасил половину верхушки в чёрный, но и это ничего. Теперь и у него есть шрамы, как у меня.
Я поднимаюсь на ноги и смотрю на отца. Он ничего не говорит, но глаза у него огромные. Я перевожу взгляд на маму, которая перестала его бить. Теперь она сидит на диване, закрыв лицо ладонями, и плачет.
Я не знаю, что и думать. Единственное, что понимаю: я не хочу здесь находиться. Ни за что.
– Видишь, мама? – Мой голос звучит хрипло из-за слёз, криков и душевного страдания. – Теперь ты видишь то, что вижу я?
– Гвен, – шепчет отец. – Гвен, моя дорогая, мне очень жаль, я не хотел… – Он подходит ко мне и протягивает руки. – Иди сюда, моя маленькая милая девочка.
Мама рыдает. Комната наполнена рухнувшими надеждами, осколками стекла и разбитыми сердцами.
Я могу лишь обескураженно уставиться на отца. Когда он делает ещё один шаг ко мне, я отшатываюсь.
