Она смеётся, и несколько крошек вылетает из её рта. Не растерявшись, Бинг Кросби выпрыгивает из клетки и набрасывается на них. При этом он дышит, наверное, ещё более испуганно, чем жертва госпожи косиножки, и судорожно озирается по сторонам. Похоже, он считает, что мир существует только для того, чтобы охотиться на него. Кролик живёт в своей собственной матрице.
– Он приходит раньше тебя. Выпьет кофе, поболтает со мной, каждый день немного дольше, но всегда не слишком долго, явно не хочет, чтобы это бросалось в глаза.
– Что бросалось в глаза?
– Что он ждёт тебя.
Мама встаёт со стола и опускается на колени перед Бингом Кросби. Он смотрит на неё так, словно всё. Будто ему пришёл конец. Мама рассыпает крошки по полу, но кролик не двигается с места, находясь в состоянии шока.
– Он всегда надеется, что ты в закусочной. Я это вижу.
– Позволь угадать: по глазам? Или по лицу?
На маминых губах расцветает лёгкая улыбка.
– Немного. Его прочитать легче, чем тебя.
Когда Бинг Кросби начинает странно пищать, мама выпрямляется.
– В следующий раз я скажу, чтобы он посидел и подождал, пока ты не принесёшь к нам свою прекрасную задницу.
– Ты не скажешь ему этого.
– Посмотрим. Может, завтра ты придёшь за своим кофе пораньше. – Она озорно усмехается. – В нижнем белье. А потом вздрогнешь и в ужасе скажешь что-то вроде «О боже, мам, я думала, мы всё ещё закрыты!» и спрячешься за витриной с выпечкой.
У меня отвисает челюсть.
– Я живу в этом доме двадцать один год и не знаю, что мы открываемся в пять часов?
– Но получилось бы эффектно.
– О боже, мам, – одариваю её холодным взглядом, – ты пересмотрела «Бриджит Джонс».
Она наблюдает, как я сажаю Бинга Кросби обратно в клетку.
– Я просто рада видеть свою дочь влюблённой. Подобное могут заметить только матери. Теперь мы можем вести девчачьи разговоры и обсуждать его волосы или анализировать то, как он посмотрел. Думаю, это впервые, не так ли? То, что было с Уайеттом, не в счёт.
– Нет, – бормочу я, – не в счёт.
– А в старшей школе был только барабанщик, в которого ты втюрилась.
– Не напоминай мне об этом.
Джеймс Оуэлл тоже ходил на хор и в течение трёх недель был моим ПНЖ – предметом навязчивого желания. Я представляла нашу свадьбу в актовом зале и писала ему письма. На одно он даже ответил. Сначала мне показалось романтичным, что он написал ответ не на бумаге, а на обратной стороне оторванного куска упаковки от хлопьев «Келлогс». Зеленым фломастером, который уже почти закончился. Джеймс хотел назначить мне свидание, но к картонке от «Келлогс» прилипла большая сопля. Прямо к подбородку изображённого на ней смеющегося тигра. Тогда Ария подумала, что всё не так однозначно, это мог быть и засохший жидкий клей, но как бы не так.
Я морщу лицо.
– Это было ужасно. Я больше никогда не смогу есть кукурузные хлопья.
– Да, и ты…
Она не заканчивает, потому что раздаётся какой-то дребезжащий звук, который заставляет нас обеих вздрогнуть. Мы смотрим в сторону двери.
– Ты что это, мать твою, серьёзно? – разносится по коридору голос отца. Я поёживаюсь. – Ты ничего об этом не говорил, Грегори! Ни единого слова!
Грегори Холмс. Моё сердце падает глубже, чем должно. Ни мама, ни я не шевелимся. Я боюсь Грегори. Она боится отца. Если он в таком состоянии, для неё это никогда не означает ничего хорошего. Мы обе знаем, что он выместит на ней злость. Не физически, но психологически. А это вообще-то не менее больно.
– Да мне насрать, что решили члены правления! Она в «Айскейте» уже три года и зарекомендовала себя!
– О боже, мама… – шепчу я, врезаясь ногтями в ладони.
– Они тебя не выгонят. – Судя по голосу, она не слишком уверена в том, что говорит. – Они никогда не вышвырнут тебя.
Что-то щёлкает. Я так напряжена, что не могу даже вздрогнуть.
– Тогда ты пойдёшь к членам правления и надерёшь их грёбаные задницы, Грег! Для чего иначе ты занимаешь пост высшего руководителя? Что ты скажешь, то и будет сделано, и… – Пауза. – Ты… что? Считаешь это уместным? Хорошо, тогда в следующий раз я покажу вам, что я считаю уместным, когда надеру вам, членам правления, ваши чёртовы задницы!
Снова пауза. Мы с мамой бросаем друг на друга ошеломлённые взгляды.
– Я разговариваю с тобой так, как хочу, Грег! Не забывай, что я был олимпийским тренером. Моё мнение о клубе будет иметь значение и нанесёт значительный ущерб престижу «Айскейта». Ты это знаешь. И я не побоюсь такого способа воздействия, потому что не позволю так обращаться с моей дочерью! Ты что думаешь? Сначала ты выгоняешь её вместо бездарной Давенпорт, потому что ты жадный до денег мудак, потом даёшь ей второй шанс, потому что знал, что Оскару нужна подходящая партнёрша, а теперь хочешь использовать всё это как своё преимущество? Какая часть этой суммы пойдёт тебе в карман, а, Грег? Расскажи-ка.
