По-хорошему мне следовало бы сказать правду. Раскрыть ещё один секрет. Но я не могу этого сделать. Я сижу перед самым красивым парнем в мире и моей вселенной, где есть две потерянные планеты и между ними целая чёртова галактика, и не могу заставить себя сообщить, что мы больше не сможем быть партнёрами по фигурному катанию. Не могу заставить себя, поскольку не хочу, чтобы это прекращалось. Я ещё не готова отпустить Оскара.
– Я сказала, что всему, что умею, научилась сама. Он не может вынести этого. Он нарцисс.
– Что это ещё за больное дерьмо, в конце концов?
На шее Оскара быстро пульсирует вена. Он со злостью сжимает губы, явно приходя в ярость. Глаза бешено блестят. Я жду, что они испепелят меня, но ничего такого не происходит. Момент длится довольно долго, пока Оскар наконец не выдыхает.
– Подожди минутку.
Он встаёт и исчезает в ванной комнате, которая прямо за стеной. Я слушаю, как сильный снегопад снаружи хлопает в стекло, пока Оскар не возвращается. Он кладёт на пол рядом с креслом ватные палочки, дезинфицирующее средство, две белые баночки, маникюрные ножницы и упаковку пластырей.
– Ты прям как врач.
Уголки его рта слегка подрагивают, когда он кладёт указательный палец на мою челюсть.
– Ты бы удивилась, чему можно научиться, когда ничего другого не остаётся. Посмотри направо.
Я послушно выполняю. Когда он дезинфицирует рану ватной палочкой, стискиваю зубы. На мгновение глаза неизбежно наполняются слезами. Автоматическая реакция организма. Приходится проморгаться.
– Теперь ты, – говорю я, когда он открывает и наносит йод на рану другой ватной палочкой. – Твой секрет.
Оскар откладывает ватную палочку в сторону и достаёт из упаковки полосу белого пластыря. Маникюрными ножницами отрезает кусок шириной с палец и примеряется к моей ранке.
– Если хочешь, я тебе расскажу, – бормочет он, приклеивая пластырь. – Но рассказ не будет приятным.
– Хорошо, – тихо отвечаю я. – Неприятный значит честный.
– Думаешь?
– Да.
Он легонько улыбается, разглаживая пальцем пластырь на моей щеке. Осторожно, почти нежно. Затем вздыхает, как будто на его плечи легла вся тяжесть мира. Настолько тяжело, что я хочу переложить её на себя.
Оскар берёт вторую баночку и, перевернув мою руку ладонью вверх, смазывает волдыри мазью от ожогов. Я задерживаю дыхание. Он сосредоточен на оказании помощи и не смотрит на меня, когда решается открыть свою тайну.
– Я вырос на улице, Гвендолин.
Повисает тишина, в которой слышно только моё глухое сердцебиение. Оскар нежно касается волдырей, это больно, но уже не так сильно. Похоже, его слова оглушили меня.
Оскар отпускает мою ладонь и становится передо мной на колени, чтобы посмотреть на меня. Лёгкая рябь появляется на поверхности Индийского океана. Я отчётливо её различаю.
– Скажи что-нибудь, – шепчет он. – Пожалуйста.
– Я не знаю, что.
– Что-нибудь.
– У твоих веснушек есть крылья.
– Что?
– На носу. Некоторые так выглядят.
– А это хорошо?
– Да.
Снова воцаряется тишина. Мои мысли спокойны, но в голове громко шумит, как возле водопада.
– О чём думаешь? – Оскар внимательно изучает моё лицо. Он совсем рядом. Почему он совсем близко ко мне? – Мне нужно знать, что ты думаешь.
– О тебе?
– О моём происхождении.
– Мне всё равно.
– Всё равно? – сверкает он глазами.
– Я думаю, что ты самый сильный человек, которого я когда-либо встречала, Оскар. – Мой голос едва шелестит, но Оскар слышит, ведь между нами не больше пары сантиметров. – И самый красивый. Изнутри и снаружи, хотя я думаю, что ты мудак. И это не имеет смысла, но моей голове он больше и не нужен, потому что ты совсем мне её заморочил. Ты такой красивый, что это нечестно. Несправедливо по отношению к другим парням, ведь никто не сравнится с тобой. И несправедливо по отношению ко мне – из-за Брайони. Но я не хочу об этом думать, потому что мы – ничто, ни один из ящиков не открыт, поэтому…
Мои следующие слова обрываются прикосновением его тёплых губ. Я не шевелюсь, поскольку это сон. Стоит пошевелиться – и проснусь, а я не хочу просыпаться.
У Оскара вкус лимонной воды и малины. Я люблю лимонную воду и малину. С этого момента я больше не хочу ничего другого.
Поцелуй длится одно сердцебиение. Четверть секунды. Это самая прекрасная четверть секунды в моей жизни. А после мои губы покалывает, как после упаковки шипучего порошка.
Я смотрю на него, а он на меня. Всего несколько миллиметров между нами, но так много.
– Скажи что-нибудь, – шепчу. – Пожалуйста.
– Я не знаю, что.
– Что-нибудь.
– В твоих глазах светятся чувства.
– Это хорошо?
Теперь он должен сказать «да». Если хочет продолжить диалог, ему следует сказать «да». Или все его недавние действия превратятся в самый мудацкий поступок века.
– Не знаю.
Это не «да». Это, как и всегда, ни то ни сё.
Я медленно выдыхаю и киваю:
– Брайони.
– Да, – бормочет он. – Брайони.
Только вот не похоже, что дело в ней. Тут как будто что-то другое. Прозвучало так, словно она где-то далеко-далеко и уж точно не между нами. И это сводит меня с ума. Вся эта фигня сводит меня с ума.
Я собираюсь сообщить Оскару об этом, но тут раздаётся голос Джорджии:
