— Не думал, что ты будешь в таком месте в такое время. Это для тебя нетипично, насколько я… помню? — он делает паузу, как будто пробуя слово на вкус. Для него резко все изменилось, но он подстраивается с невероятной скоростью — как и всегда.
— Это не моя идея.
Ланселот выпускает его и внимательно вглядывается в лицо. Он почти всегда приходит в жизнь Мерлина после Гвейна, но никогда не ставит под сомнение свое в ней значение. В конце концов, что-то же должно меняться хотя бы в их существовании. Это только для Мерлина все одно и то же, одно и то же, жизнь по кругу, лица, люди, деяния…
— Эй.
Мерлин отводит взгляд.
Ланселот вздыхает и вдруг сует ему под нос руку. Мерлин от неожиданности пятится и чуть не падает, но Ланселот дергает его на себя за запястье другой рукой.
Мерлин опускает взгляд, и — «Гвен», красиво, с небольшим наклоном, выведено по коже твердой рукой.
— Гвен, — говорит Ланселот. — Не Гвиневра. Я люблю не королеву, а простую девчонку.
— И?.. — Мерлин не понимает, но и Ланселот, наверное, тоже.
— Просто подумал, что тебе стоит знать, — он пожимает плечами. — Если, знаешь, вдруг увидишь ее.
Мерлин качает головой.
— Нет, еще нет.
Ланселот цокает языком:
— Ну, значит, подождем. А… А? — он делает большие глаза, так что Мерлин против воли фыркает.
— Тоже нет.
По виду Ланселота кажется, что он готов повторить свое: «Ну, значит, подождем», и Мерлин опережает его:
— Пойдем отсюда? Гвейн с Еленой, надеюсь, еще не спят, они будут рады тебя видеть…
— Уже сбегаешь? — Ланселот качает головой. — Да, все-таки ты, друг мой, был обречен с самого начала.
Они выходят из клуба, Ланселот поднимает ворот черного пальто и оглядывается с таким видом, будто ждет нападения откуда-то. Мерлин не винит его. Он вспомнил, он принял, но это все равно стало для него ударом. Сколь быстро он ни взял себя в руки, жизнь-то все равно перевернулась.
То, что Ланселот даже не спросил про его метку, посчитав ее самим собой разумеющимся фактом, Мерлин понимает, только когда они доходят до дома Гвейна и Елены. Он останавливается перед дверьми и, вместо того, чтобы поискать ключ или открыть замок магией, оборачивается и обводит взглядом дорогу.
— Ты не спросил, — говорит он. Ланселот понимает не сразу, но Мерлин поднимает руку, хлопает по запястью, и взгляд Ланселота проясняется.
— Как будто мог быть кто-то другой, — говорит он. — Ни один человек не может быть связан с тобой крепче, какой бы ни была эта связь.
— Думаешь, в каждой вашей жизни это один и тот же человек?
— Это всегда один и тот же человек, — произносит Ланселот уверенно. — Просто теперь это еще и… записано на теле.
— Мир не поймет. Мир долго будет изучать… — говорит Мерлин, запинаясь. — Отрицать, рационализировать, что угодно, прежде чем признает, что судьба действительно существует и что иногда в жизнь вмешивается магия.
— У всего есть начало. И уж не думаешь ли ты, что люди будут встречать свои родственные души, только если начнут искать их? Судьба на то и судьба. Ты мог не оказаться в Камелоте, мог не стать слугой Артура — но стал же!
Мерлин почему-то вздрагивает.
— И никаких «что, если…» тут быть не может, — добавляет Ланселот. — Не время строить альтернативные миры. Ты Мерлин, и у тебя — уж прости меня — нет другого выбора.
— Я и не стал бы совершать иной выбор, — комментирует Мерлин. Ланселот грустно улыбается.
— Я знаю. Но я не об этом. Ты… ну, в общем, это в любом случае было бы так. Все, через что мы — все мы — прошли, это единственное возможное и единственное реальное.
— Жизнь предопределена, хочешь сказать?
Дверь отворяется, и они оба подскакивают от голоса Гвейна:
— Ты же мне сам когда-то о-очень давно все рассказал — и про дракона, и про Мордреда, и Моргану. Неужели ты за столько лет не поверил?
— Не пугай больше так, — огрызается Мерлин, но не зло. Ланселот обменивается с Гвейном рукопожатием, и у него по телу растекается что-то теплое. Ощущение, что он не один.
— Значит, у вас тоже? — спрашивает он, когда они входят внутрь. Ланселот снимает пальто и тихо удаляется в сторону гостиной, словно хочет предоставить им возможность поговорить наедине, но Мерлин тут же шагает за ним. Они двое — самые близкие его друзья на свете, и это как раз не меняется и не должно измениться никогда. Может, они для него тоже родственные души, но по-другому.
— Да, у нас тоже, — отвечает Елена, выходя из кухни, целует Мерлина в щеку и крепко обнимает Ланселота, — если ты об этом, — и машет в воздухе рукой. Мерлин ловит ее и рассматривает надпись. Слово «Гвейн» на его прикосновение отзывается легким движением внутри. Елена вскидывает брови.
— Надо же! Я думала, только я почувствую.
Не успев обдумать, что делает, Мерлин тащит ее за руку к Ланселоту и кладет его ладонь на ее запястье.
— А сейчас что-нибудь чувствуешь?
Она качает головой:
— Ничего.
Мерлин дотрагивается до запястья Гвейна, который с интересом наблюдает за ними. «Елена» на его руке тоже дышит.
Только имя на руке Ланселота не полно жизни, и он заметно мрачнеет.
— Может, она спит или без сознания, — беспомощно предполагает Мерлин.