И эта картинка как будто застывает перед глазами. Первый день нового года. Второй день. Третий. Мерлин просыпается, проверяет, висит ли за окном неподвижное бесцветное небо, и ему начинает казаться, что жизнь не двигается вперед, будто он окончательно застрял во времени.
Ланселот переезжает к ним. Малыш Гарри начинает кашлять. В кассире из ближайшего магазина Мерлин узнает охотника на ведьм, что приезжал в Камелот: его имя стерлось из памяти, а ужас от его появления теперь лишь тонким осадкой лежит на душе, но Мерлин все равно шарахается к другой кассе.
Дни по-прежнему бесцветны.
Гвейн все так же усиленно заставляет его развеяться, так что иногда даже кажется, что он выставляет Мерлина из дома. Ланселот съезжает сам, и у Мерлина такое чувство, что он живет у девушки. Не Гвен — метка Ланселота все еще молчит, и они оба ждут ее пробуждения, — а к кому-то другому. Мерлин… даже не пытается возразить или остановить. Он не понимает, но, наверное, он просто не хочет понять. Он знает, насколько сильно Ланселот любит Гвен, всегда любил ее, и не ставит их чувства под вопрос. Но если сейчас Ланселоту нужно что-то другое, если он решает не томиться в одиночестве, то Мерлин не станет ему препятствовать.
— Я хочу жить, а не ждать, — напоследок произносит Ланселот, переступая с рюкзаком порог дома. Он не исчезает из их жизни, они все еще друзья, но в этот раз у Ланселота другая дорога.
Тем вечером Гвейн вызывается уложить Гарри и оставляет Елену с Мерлином. Он так редко это делает, что Мерлину кажется — у такого поступка есть какая-то причина, но когда Гвейн так и не выходит, а Гарри уже давно спит, становится понятно: он просто устал и решил пораньше уйти спать.
— Он мог просто пойти с вами, — говорит Мерлин раздосадовано, убирая голову из проема и закрывая дверь в спальню семейства. Елена прикладывает палец к губам и манит его за собой, обратно в гостиную. — За мной не нужен постоянный надзор. Я не сойду с ума только оттого, что…
— Никто и не говорит, что сойдешь, — тихо говорит Елена. У нее в глазах грусть. — Мы просто проводим время вместе. Чего тут такого?
За ее словами Мерлину слышится явное «пока можем». Чего они ждут — что он пропадет? Даже с появлением Артура он не бросает своих друзей, хотя контакты, конечно, сводятся к минимуму. Артур тоже его друг, лучший друг, был им дольше всех остальных — кроме Уилла, но его Мерлин встречает слишком редко… Он трясет головой. Артур тоже его друг, они две половинки одного целого во всех смыслах — чего тут такого? Разумеется, он не может не ждать.
Елена внимательно наблюдает за ним, но, начав говорить, отводит взгляд:
— Знаешь, Мерлин… У меня такое чувство, что ты иссякаешь. В последнее время ты отдаешь слишком много себя…
— Я всегда отдавал слишком много себя, — бормочет он. — Ничего нового.
Елена поджимает губы.
— Мы беспокоимся за тебя.
Утреннее небо все еще бесцветное. Артура все еще нет.
Метка пульсирует, от черных букв иногда пышет жаром, и Мерлин пытается определить, связано ли это с его настроением или, может, с тем, где он находится; но ничего толкового он понять не может. Ни одной закономерности.
Он знает, что на разных уровнях во всех странах мира эти загадочные метки изучают на группах добровольцев, что начинается сбор статистики, опрашивают пары, которые носят на коже имена друг друга, что происходит что-то важное и значимое для всех.
Но эти метки доступны разгадке только с позиции магии, а Мерлин… не в состоянии ее предложить.
Он предпочитает быть эгоистом, но начинает иногда подталкивать людей друг к другу. Для него тяга между родственными душами оказывается почти осязаемой. Искры магии, сцепляясь, повисают в воздухе, упругая лента связывает два сердца, три сердца, много сердец, и иногда Мерлин не чувствует в себе силы, чтобы пройти мимо.
— Работаешь Купидоном? — смеется Ланселот. — Может, тебе агентство открыть?
— Я всего лишь применяю свои таланты на новом поприще. Мне казалось, тебе нравится, когда я не сижу без дела.
Смех смолкает.
Мерлин не замечает этого, но его «иногда» все чаще оказывается регулярным. Он подпитывается за счет счастья чужих, совершенно посторонних людей: у них не убудет, а у него в душе просыпается ледяной огонь. Ему приятно видеть, как соединяются родственные души, приятно и больно. Он слишком хорошо знает, каково это, его собственное сердце тоже рвется вслед за лентой, начиная биться все быстрее, словно катится под гору.
— Мазохизм какой-то, — морщится Гвейн, когда Мерлин, обмолвившись, говорит о боли. — Я понимаю еще, горькая нежность, когда ты смотришь на счастливых влюбленных — в конце концов, почти у каждого есть пара, за которую он невольно болеет. Но боль…
— Это не боль, — убеждает его Мерлин.
Это боль, но не физическая. Это укол в лоб, тяжелое дыхание, сжавшееся сердце, но все это ненастоящее и всего лишь происходит у него в голове. Ему несложно сжать зубы и перевести дух. Ведь в конечном счете он не один раз пытался сделать так, чтобы люди вокруг были счастливы… Друиды, маги, слуги, рыцари. Артур. Он счастлив, когда есть кто-то счастливее.