— Ага, или еще не родилась, и мы встретимся, только когда я буду дряхлым стариком.
Его отчаяние почти окутывает его с ног до головы, с удивлением понимает Мерлин. Обычно он не чувствует эмоции других; может, дело в том, что в этом случае они тесно связаны с волшебной меткой у Ланселота на руке?
Даже он не знает всего, хотя он — материальное воплощение магии.
— Я думаю… — начинает он и осекается. Они его лучшие друзья, но их разговоры — слишком часто об одном и том же.
— Мерлин?
— Я думаю, Артур уже… метка реагирует, — произносит он неуверенно. — Хотя я сам не знаю, что это такое за магия, но… метка реагирует. Если судить по вашим…
«Но это еще не значит, что мы скоро встретимся», — мысленно договаривает он. Но выбора у него действительно нет.
На ум приходят слова пугающей незнакомки из клуба. Всю жизнь гонятся за тем, кому принадлежит его метка, кому принадлежит его сердце? Мерлин и так это делал уже… он не помнит, сколько. Всю жизнь, да.
— Никто не знает, Мерлин. И никто не будет знать — наверное, очень долгое время. Мы понимаем только потому, что раз за разом переживали такие встречи, но для других, для тех, кто не помнит свои предыдущие жизни… или у кого их не было… для них это что-то странное, новое — и опасное, наверное.
Мерлин обхватывает свое запястье. Даже сквозь рубашку присутствие теплого и живого на нем ощущается очень сильно, но он не может давать себе очередные ложные надежды.
— Всему свое время, — он отвечает и на свои мысли, и на слова Елены. — Всему свое время…
Вот только когда оно настанет?
Они сидят долго: до двух, до трех часов ночи. Елена уходит первой, ей рано вставать вместе с малышом, и Гвейн быстро присоединяется к ней. Перед тем, как уйти в спальню, он молча ставит на стол полупустую бутылку коньяка.
— Не дай ему разойтись, а то мало ли, — говорит он Ланселоту, и тот кивает.
Они распивают коньяк, чокаясь на каждом глотке, ничего не говоря вслух, но мысленно охватывая весь мир.
— Как ты думаешь, — говорит через полчаса Ланселот, — если бы Гвен… если бы Артур… Насколько по-другому все было бы?
Мерлин морщится: думать он уже не слишком способен. Все кажется чересчур реальным, и его немного ведет, а он некомфортно себя чувствует, теряя контроль. Но рядом с Ланселотом он может себе это позволить, да и в конце концов: новогодняя ночь. Они молоды и могут веселиться до рассвета…
То есть не совсем молоды.
— Ты же сам говорил, что не время для всяких «если бы».
— Мне интересно, — упрямо заявляет Ланселот. — Ты говорил, что в самом начале Гвен тебе нравилась.
— Это было давно, — со смехом отвечает Мерлин чистую правду. Он, конечно, помнит, но это правда было давно. — И не только она. Какая разница, Ланс? Можно до бесконечности набивать себе шишки, причем, знаешь, и с тем самым человеком. Я вот часто нахожу свою, как ты говоришь, родственную душу — и что, это значит, что мы живем долго и счастливо? Вовсе нет, и никакая магия это не изменит.
— Ты когда-то пытался разорвать круг?
Мерлин поднимает глаза к небу — то есть потолку, и неожиданно обнаруживает над собой очень ярко горящую люстру.
— Ты же знаешь, что мы довольно быстро решили, что будем вместе…
— Я не про это. — Ланселот подается вперед. — Зайти с другого конца.
— Покончить с собой? — Мерлин только усмехается. — Нет.
— Нет, не пытался, или нет, не вышло?.. Но я не об этом. Проснуться и начать жить так, как будто ты просто человек? И искать кого-то нормального, а не гоняться все время за Артуром… Не то чтобы он ненормальный.
— Я ненормальный, Ланс. Я по-другому не могу. А если и мог бы, то… зачем?
— Зачем ты живешь, Мерлин? Для чего?
Мерлин вскидывает руку, делает еще один глоток, морщится, поджимает губы. Внутренность опаляет огнем.
— Я пойду спать, — произносит он, медленно вставая. — Думаю, в качестве награды за то, что пришел к нам, тебе полагается вот этот диван. Спокойной ночи.
— Ты бежишь от ответов, Мерлин. Ты бежишь от себя, от того, чем мог бы быть!
Мерлин плотно закрывает дверь в свою комнату и отвечает упрямо, вслух, но так, чтобы его не слышали:
— Я не бегу от того, чем мог бы быть. Я уже совершил все, что можно! И сам по себе я не меньшая личность, чем с Артуром.
Нужно было, наверное, сказать это Ланселоту в лицо, но он не хочет снова выходить. Не потому, что боится новых вопросов, он ведь давно задавал их себе сам.
Потому, что боится не выдержать.
Он не меньшая личность сам по себе, но ведь если уж проводить вечность на этой земле, почему бы не провести ее с тем, кого любишь?
Иногда в голову закрадывается страшная мысль: вдруг он за время разлуки идеализирует их отношения? Сейчас кажется, что Артур — все, что ему нужно для счастья, но… вдруг это не так?
И проверить он не сможет еще… неизвестно сколько.
Заснуть удается быстро: он помнит, как взбивал подушку и поправлял одеяло, а в следующий момент уже сидит на постели и смотрит на светлое небо. Солнца не видно — ровная серая бесконечность прячет его за собой слишком надежно, — но даже без часов понятно, что уже не ночь.