Зато Яков Миронович стоял на распутье: увольнение в запас или продолжение службы на новой должности? «Подумаем», — решает он, имея в виду семейный совет с Марьей Ивановной и старшей дочерью.
Предстоящий переезд из Малых Сосенок в Солнечное вызвал в душе Тамары сложные, противоречивые чувства. Она обрадовалась тому, что Алексею предлагают новую должность — с повышением, что жить будут в городе, где есть все удобства, где можно поступить на работу. Звездочки на погонах Алексея — новенькие, блестящие — казались путеводными звездами в новую жизнь.
Зинаида Карповна тоже была довольна повышением зятя по службе, хотя чувства свои держала при себе. По-прежнему оставалась суровой на вид, немногословной. Лишь наедине с дочерью обронила как бы невзначай:
— Видать, Алексей-то на примете у начальства, в гору идет… А сама-то как — довольна?
— Что ты спрашиваешь, мамочка? Конечно, довольна.
Ответила так Тамара и вдруг ужаснулась: довольна, что уезжает из Малых Сосенок? А как же все, с чем она тут сроднилась, к чему приросла душой? Как можно бросить людей, которые стали близкими, бросить вот эти уютные домики с приветливыми крылечками, эти кривые приземистые сосенки, призадумавшиеся на песчаных взгорьях?
Вдруг представились Тамаре проводы из Малых Сосенок. Ольга Максимовна протягивает вслед уезжающим руки, словно стараясь задержать дорогих соседей. Бледные тонкие губы ее подергиваются. Грустно машут вслед Дуняша с Глашей; поливает слезами вон ту березку Маргарита Ефимовна, упершись лбом в белый ствол и колыхаясь всем телом. Нины нет, а то устроила бы трагедию. Подбежала б к машине, вскочила б на подножку и просунула б в кабину маленькие, цепкие руки. Еще раз обхватила б шею Тамары: «Меня приучила тут жить, комиссарша, а сама удираешь? Умереть можно!..»
Немного в стороне, подняв над головою выцветшие пилотки, стоят Толя-Коля Ветохины. Толя напоследок пытается что-то «представить», но у него ничего не получается. Рядом с близнецами Володя Клюшкин, Кузьма Калашников, Степан Анисимов, Тихон Дорожкин — вся рота. И никак не поймет Тамара Званцева, кем они ей доводятся, эти воины-локаторщики, — сыновьями или братьями…
А с бугра неторопливо машет крыльями антенны радиолокатор — тоже прощается…
Одно лишь отрадно Тамаре: кажется, и Лыковы собираются жить в Солнечном. Может, снова будут соседями? Это было бы замечательно — и там поселиться рядом с «лапушкой-касаточкой»! Каждый день встречаться, вместе вспоминать милые сердцу Малые Сосенки!
Хорошо бы!.. Но вдруг Яков Миронович откажется от новой должности и настоит, чтобы уволили его в запас? Тогда Лыковы уедут, конечно, в свой Брянск. Какое же все-таки окончательное решение приняли они на семейном совете?
— Мамочка, я на минутку к Марье Ивановне! — на ходу бросает Тамара и выбегает из комнаты.
А Марья Ивановна, взволнованная и растерянная, жаждущая доброго совета, спешит к Званцевым. Женщины сталкиваются в коридоре. Некоторое время они молча смотрят одна на другую и вдруг, обнявшись, заливаются смехом.
— И-их, Томочка, лапушка ты моя!.. Вот ведь кутерьма-то! — сквозь смех произносит Марья Ивановна и уголком фартука вытирает выступившие слезы. — Прямо голова кругом идет…
Тамара заправляет в прическу соседки золотистый локон, свесившийся на лоб.
— Говори, Марья Ивановна, что надумали?
— Ничегошеньки, милые мои, как есть ничегошеньки! И так повернем — хорошо, и этак — тоже вроде неплохо. Все равно перелом в жизни. Ох, какой перелом!.. Я-то больше за то, чтобы не до конца жизнь ломать, если есть такая возможность. Милые мои, ведь столько лет мы с Яшенькой в армии прослужили! И вдруг снимай военную форму, надевай гражданскую… Странно, ой как странно, Томочка, и непривычно!..
— А как Яков Миронович? За то, чтобы до конца ломать жизнь или не до конца?
— Думает. Так думает, касатик, что до еды почти не прикасается. И мундир ему снимать жалко, и повернуть хочется покруче. Утром говорит мне: «Хотя и сватают на хорошую должность, однако надо отказаться. Давай, — говорит, — Маша, выходить на прямую». Вот куда его, упрямого, клонит. А тут еще Иринка подстрекает: «Я советую папе увольняться из армии, поскольку он отстает от современных требований военной науки. Надо уступать молодой смене». Вот ведь какие словеса, скажи на милость! Отец аж побледнел: «Кто тебе сказал такую ересь, будто я отстаю?» Пугнул ее, а потом, касатик, головой поник: «Правильно, доченька, все правильно!..» Милые мои, да где же тут правильно? Всю войну насквозь прошел, можно сказать, героем, после войны честь по чести служит. Вот и Красное знамя в клубе за первое место стоит… И вдруг «отстает»! Ой, не пойму я что-то ничего!..
— Успокойся, Марья Ивановна.
— Тома, лапушка ты моя!..
— Что же мы стоим в коридоре? Пойдем на воздух прогуляемся, что ли.
— И то правда, пойдем! А то от разных мыслей в голове затмение может получиться.
