Порог кабинета перешагнул маленький, юркий солдат Шмелев. Кожа на его носу, густо забрызганном рыжими крапинками, от волнения дергалась, собиралась гармошкой.
— Товарищ старший лейтенант, — торопливо заговорил Шмелев, — разрешите обратиться к старшине Пахоменко.
— Обращайтесь.
— Товарищ старшина, разрешите доложить: стекло в машине я разбил. Так что Ветохин случайно вам под руку подвернулся. Ни за что ему два наряда вне очереди… Мне положено взыскание. Поскольку…
— Постойте, постойте, — перебил его сбитый с толку старшина, — почему же я вас не видел?
— А я за кустиками стоял. Ветохин возле самого бугра, а я подальше, за кустиками.
— Значит, решили признаться?
— Так точно.
— Зачем же вы это сделали?
— Признался-то? Я, может, и промолчал бы, товарищ старшина, если б Ветохин из-за меня не пострадал. Совесть не позволяет…
— Не о том речь. Зачем камнем в машину швырнули, спрашиваю?
— Да разве я нарочно? Ворона на суку сидела, товарищ старшина. Ну я, значит, подкрался и хотел ее из-за куста камнем ахнуть.
— Попал?
— Никак нет, улетела!
— Ну вот! А в городки играете… История с вами… Товарищ старший лейтенант, что прикажете делать?
Званцев между тем выдвинул ящик письменного стола и сосредоточенно копался в нем. Он делал вид, что разговор старшины со Шмелевым совершенно его не касается. На вопрос Пахоменко буркнул, продолжая шуршать бумагами:
— Решайте сами…
— В таком случае так, — примирительно объявил старшина, — передайте Анатолию Ветохину, что взыскание на него наложено по ошибке и я его снимаю. Ясно?
— Ясно, товарищ старшина.
— А с вами не знаю, что делать… — Старшина снова взглянул на замполита, но тот с непонятным интересом впился глазами в какой-то пожелтевший журнал. — Ограничусь замечанием, поскольку сами сознались. Хотя следовало бы всыпать: целил в ворону, попал в боевую машину…
С бумагами в ящике старший лейтенант разобрался как раз в тот момент, когда Шмелев, попросив разрешения выйти, закрыл за собой дверь. Поднялся из-за стола, прошелся по тесному кабинету. Старшина пальцем прижимал кнопку на столе, ждал от замполита упреков и торжествующего «я говорил вам!». Не дождавшись, сказал:
— Выходит, вы правы, товарищ старший лейтенант. Ошибку я допустил…
— Когда человек теряет голову, он всегда допускает ошибки, — заметил Званцев.
— Что вы имеете в виду? — насторожился Пахоменко.
— Я имею в виду… Давайте присядем, Николай Иванович, в ногах правды нет. Я имею в виду то, что вы за последнее время все больше выходите из равновесия. Говорят, раньше вы были хотя и строгим, но очень спокойным и справедливым человеком. В чем причина?
— Нет никакой причины…
Пожелтевшим от табака ногтем Пахоменко нервно вынимал все ту же кнопку, что пришпиливала угол зеленого листа бумаги на столе, и снова вдавливал ее в дерево. Званцев протянул ему раскрытую коробку «Казбека». Молча закурили. Старшина, глубоко затягиваясь, жадно сосал папиросу. Дым вырывался у него сквозь усы густыми клубами.
— Причина есть, — сказал Званцев. — Без причины ничего не бывает. Вы признайтесь честно, по-партийному, — возможно, и найдем вместе правильное решение. Вас, Николай Иванович, что-то тяготит. Правда?
— Эх, товарищ старший лейтенант! — Старшина безнадежно махнул рукой. — Точит мое сердце червяк… Понимаю, что глупо, нехорошо, но не могу совладать сам с собой. От того иной раз и погорячишься зря… Только рассказывать об этом никакого смысла нету — все равно ничем не поможете.
— Возможно, легче будет только оттого, что расскажете? Видели, как засиял Шмелев, когда признался?
— То другое дело. Шмелев не хотел, чтобы напрасно товарищ страдал.
— А вы хотите, чтобы из-за вашего червяка напрасно страдала вся рота? Чтобы ваша собственная семья, страдала? Вы хотите этого?
Пахоменко не ответил. Он согнулся, обмяк. Как ни крути, а замполит прав — из-за этого чертова червяка все вокруг него, старшины Пахоменко, страдают. И самому несладко. Интересно, а что посоветует политработник, если ему поведать обо всем по порядку? Он хотя и молодой, а голова неплохо варит. Может, и в самом деле на душе полегчает?
— Временем вы располагаете, товарищ старший лейтенант? — спросил Пахоменко.
— Не стесняйтесь, Николай Иванович: время есть.
— Так вот послушайте, Алексей Кузьмич, какая петрушка у меня в жизни получилась. Володька-то у меня не родной сын. Впрочем, придется начинать издалека.
И он рассказал то, о чем Алексей в основном уже знал от жены.
Закончив свой рассказ, Николай Иванович провел ладонью по лицу, точно смахивая липкую паутину.
— Ну вот и все… Теперь судите меня как хотите.
Званцев молчал, положив на стол большие руки. Думал. Старшина беспокойно заерзал на стуле. Еще раз повторил:
— Судите, старший лейтенант.
