— Товарищи офицеры! У нас с вами нет оснований успокаиваться. Правда, кое-кто в роте отличился, за это лично командующий, сам товарищ генерал Дремин, наградил товарищей. Но я предупреждаю вас, товарищи: в целом плохо обстоят дела в роте, очень плохо. Офицеры Фомин и Крупеня служебными делами не занимаются, пьянствуют и так далее. Куда смотрят командир роты и замполит? Они, понимаешь, скрывают беспорядки в роте. Что мы сегодня видели? Подмели, понимаешь, подчистили, а на деле сплошные недостатки. Лично командующий, сам генерал товарищ Дремин, вскрыл вопиющие недостатки и так далее. Куда это годится? В роте до сих пор безобразничает этот… шофер или дизелист, не помню его фамилии… Как его?..
Терентий Романович помолчал, потер лоб. Не глядя на командира роты, протянул в его сторону руку, нетерпеливо пошевелил короткими толстыми пальцами.
— Ну как его, этого вашего хлюста?
— Рядового Марченко вы имеете в виду? — напомнил командир роты.
— То само собой… Еще есть у вас один неисправимый.
— Дзюба?
— Вот, вот, Дзюба! Это же бывший преступник, он и теперь остался таким же. Судить надо этого подлеца судом военного трибунала, а его тут выгораживают, понимаешь, защищают… Я считаю, товарищ генерал, что люди тут плохо занимаются боевой подготовкой, живут, понимаешь, как дачники. Обратите внимание, товарищ генерал, танцевальную площадку соорудили для развлечений. Не рота, а этот, как его… дансинг и так далее. Разные подозрительные элементы в лице женщин собираются на танцульки сюда, понимаешь, в воинскую часть!..
Тонкий голос Черноусова перешел на срывающуюся фистулу и оборвался: полковник закашлялся. Соблюдая такт и субординацию, «дачники» терпеливо выслушивали резкие и во многом несправедливые обвинения, которые бросал им в лицо командир полка. Разнос, учиненный им совсем некстати, не пробуждал иных чувств, кроме горечи и досады.
— Вы кончили, Терентий Романович? — спросил Дремин.
— Да, собственно говоря… кончил, товарищ генерал.
— Когда вы были последний раз здесь, в роте майора Лыкова?
— Точно не помню, давненько… Зимой еще, кажется…
— Почему же так? Дорога сюда ровная, асфальтированное шоссе от самого Солнечного…
Генерал встал, провел ладонью по лысеющей голове.
— Ругаться не буду, не бойтесь, — острым взглядом, затаив в глазах хитринку, обвел генерал собравшихся. — От командира полка вам и так досталось крепко. Более того, я хочу кое-кого взять под свою защиту. На ефрейтора Дзюбу вы, Терентий Романович, зря напали. За прошлые грехи ругать не следует, если человек исправляется, становится на правильный путь. Кстати, мне, Терентий Романович, непонятно, почему вы упорно противодействуете многим хорошим начинаниям своих полковых изобретателей и рационализаторов. Нового боитесь, что ли?
— Я поощряю новаторов, товарищ генерал, — приподнялся Черноусов. — Вот на трубопровод для Лыкова внутренние резервы раскопал…
— Сидите, сидите. Знаю, как вы раскапывали. Лейтенанта Фомина обвинили вы не в том, чем он страдает. Не слышал я насчет того, что он пьянством занимается. А вот ленью страдал, сильно страдал. Правда, говорят, за последнее время стал за ум браться. Лейтенант Фомин, беретесь за ум?
— Так точно, берусь! — под смех собравшихся ответил лейтенант Фомин. Он смутился своего неожиданно звонкого голоса, потупился и добавил тише: — Нельзя, товарищ генерал, не браться за ум, обстановка не позволяет…
— Но по прибытии сюда вам как будто не нравилась обстановка в Малых Сосенках?
— Теперь нравится.
— А жене?
— Тоже… Может быть, не совсем, но тоже начинает нравиться. Взгляды на вещи меняются, товарищ генерал.
— Правильно, меняются… А вот у лейтенанта Крупени не похоже, чтобы взгляды менялись. О нем полковник Черноусов говорил совершенно правильно. Как дальше будем жить-служить, лейтенант Крупеня?
— Виноват, товарищ генерал, постараюсь исправиться.
— Постараетесь? — Командующий выпятил нижнюю челюсть, недобрые огоньки вспыхнули в его глазах под свирепыми бровями. — Только постараетесь, но получится что-либо из вашего старания или не получится — этого вы не знаете? Советский офицер — пьяница. Позор! Ну, что ж… Как видно, офицерские погоны для вас тяжеловаты, можем избавить от них, если уж такое дело… Садитесь!
Полузакрыв глаза, словно в мучительной дремоте, лейтенант Крупеня медленно опустился на место. Нагнулся, стыдясь смотреть в глаза командующему. Светло-русые кудри бессильно свесились вниз, полузакрыв красивое лицо.
Командующий с трудом оторвал тяжелый взгляд от его сгорбившейся фигуры. Поморщился, словно от зубной боли.
— Я, товарищи офицеры, против аскетизма, но досуг у нас должен быть разумный и культурный. Самодеятельность в роте зарождается — хорошо, спорт стал в почете — очень хорошо! Между прочим, в танцевальной площадке, Терентий Романович, я не вижу никакого зла. Находится она вне расположения роты, и ничего плохого в том нет, что солдаты покрутятся на ней с колхозными девчатами. Делу — время, потехе — час. Правильно поступают командир роты и замполит, что на досуг внимание обращают…
