— Как от нее избавишься?..
— Он еще спрашивает! Благоустраивать надо городок. Понимаешь: бла-го-уст-ра-и-вать! Когда вокруг хорошо, и жить радостнее, работа и служба веселее идут.
— Ты Америку открываешь, Тома.
Алексей осторожно выпустил руку Тамары, погладил кошку.
— Ты опять про зеленый двор и каменные мостовые? — спросил он. Знакомые Тамаре насмешливые огоньки заиграли в его глазах.
— Про это самое. Но почему ты со мной так разговариваешь? Как будто я несмышленая девчонка…
— Девчонкой я тебя не считаю, ты скоро мамой станешь. Но рассуждаешь наивно.
— То есть?
— Солдаты заняты учебой и службой. Когда прикажешь им кирпичики очищать, дерн заготавливать?
— Сегодня. Устроить сегодня для начала воскресник!
— Не будет сегодня воскресника, Тома.
— Почему?
— Потому, что кончается на «у»… Сегодня у нас кросс по пересеченной местности и другие спортивные мероприятия.
— «Мероприятия»! — передразнила Тамара. — А благоустройство городка, по-твоему, не мероприятие? Предложи Якову Мироновичу отменить кросс и объявить вместо него воскресник.
— Послушай, Тома, — Алексей начал сердиться и, как всегда в таких случаях, говорил с Тамарой подозрительно кротким голосом. — Не находишь ли ты, что жене офицера неприлично слишком глубоко совать нос в служебные дела мужа?
Словно обожглась Тамара о колено Алексея — так поспешно и резко отстранилась. От обиды красные пятна пошли у нее по лицу. Алексей искоса взглянул на нее: губы сжаты, огромные темные глаза как раскаленные угли.
— Ну, чего уставилась? — спросил он, приминая о перила недокуренную папиросу.
— «Совать нос», «уставилась» — какая изящная словесность, товарищ политработник! Ты что же, и с солдатами такой грубиян или только с женой? Видно, не воспитали тебя в военных училищах.
— Ну, знаешь!..
Он поднялся, прошагал по крыльцу в коридор, задев по пути ведро с водой. Ведро упало набок, вода разлилась по всему крыльцу. Чертыхнулся, но на опрокинутое ведро даже не взглянул.
Позавтракали, не обменявшись ни единым словом. Так же молча Алексей поднялся из-за стола. Низко на лоб нахлобучил фуражку и вышел. Из комнаты было слышно, как особенно жалобно застонали под ним ступеньки.
К окну Тамара не подошла — пусть не думает, что она взглядом провожает его. Однако с середины комнаты посмотрела, как шел он к расположению роты, неуклюже загребая носками песок. У, какой злюка!
Стиснув спинку стула, небрежно отодвинутого Алексеем, она стояла, не видя того, что было перед ее глазами. Красная косынка сбилась с головы и держалась лишь на косах, упругим узлом закрученных на затылке. Изо всех сил Тамара внушала себе в эту минуту, что она ужасно несчастная. И жизнь ее сложилась неудачно, и любимый человек оказался грубияном и эгоистом. Разве он любит ее? Совсем не любит! Даже ни разу не оглянулся!..
За последнее время Тамара нашла верное успокоительное средство. Для того чтобы быстрее вернулось душевное равновесие, не надо ни капель, ни порошков, ни таблеток. Надо пойти в библиотеку и, если время неурочное для обмена книг, заняться каким-нибудь другим делом. Ну хотя бы выпиской метких афоризмов Владимира Маяковского о новом быте.
Этим замечательным средством решила она воспользоваться и сейчас.
Но видно, такой уж неудачный день выдался.
Едва она вошла в библиотеку и закрыла за собой дверку барьерчика, как следом вбежала заплаканная Нина Захарчук. На ней было легкое платье в виде японского кимоно и батистовый с кружевами фартучек.
— Что с тобой?
Вместо ответа Нина упала грудью на стол, закрыла руками лицо и зарыдала, вздрагивая всем своим маленьким телом. И так и этак успокаивала ее Тамара — плачет навзрыд. Налила ей воды из графина, чуть ли не насильно заставила выпить.
Мало-помалу Нина успокоилась. Села на стол, свесив ноги. Кивком головы по-мальчишески откинула кудряшки, падавшие на лицо.
— Пудра есть, Томка?
Тамара пудрилась очень редко. Однако в столике у нее, среди флаконов с клеем, кисточек, карандашей, клубочков с суровыми нитками и прочих вещей, необходимых для оказания «скорой помощи» книгам, нашлась и коробочка с пудрой, и даже осколок зеркальца.
После того как следы слез на щеках были тщательно замаскированы, Нина принялась на чем свет стоит поносить своего Григория. Она заверяла, что уж теперь-то она покинет наконец несчастные Сосенки. Тамара никак не могла добиться: чем же все-таки провинился перед женой лейтенант Захарчук? Еле-еле удалось установить причину столь великого ее расстройства.
События развертывались приблизительно так. Часа полтора назад Григорий Захарчук, один из лучших в роте легкоатлетов, поделился с женой своими надеждами на то, что сегодня он, пожалуй, уложится в норму первого спортивного разряда, что и его подчиненные в спорте отличатся. Он доверчиво смотрел на жену и был безмерно счастлив.
В маленькие фарфоровые чашечки Нина разливала какао. При упоминании о кроссе она подняла голубые глаза. Знала, что без Григория не обходится ни одно спортивное состязание, но спросила с наивным удивлением:
— И ты собираешься бегать?
— А как же? Солдаты побегут, а я останусь?
