— Солдаты пусть скачут по буеракам хоть до ночи, им делать нечего. А у тебя жена, ты останешься дома.
— Нинок, это невозможно!..
— Вполне возможно. Свой выходной день офицер имеет право отдать семье. Если ты меня любишь, никуда от меня не побежишь.
— Я люблю тебя, Нинок, очень люблю! Поверь, что без тебя жизнь не жизнь. А в кроссе все-таки надо участвовать.
— Значит, не останешься?
— Не останусь.
— Ну и беги, идол черномазый! Хочешь еще часишки заслужить? Тебе игрушки дарят, а ты рад стараться… Жену готов променять на часы. Беги от жены, куда глаза глядят! И я уеду отсюда к сестре. Сейчас же уеду!
Сдержись Григорий, скажи ласковое слово, может быть, и остыла, бы Нина. Однако молодому счастливому мужу начали, надоедать бесконечные придирки и причуды жены. И он не сдержался. Хрустнув пальцами, бросил ей в лицо:
— Ну и катись! Что ты меня все время пугаешь? А наградой командующего не смей попрекать!
— Ах, так?! Катись, говоришь? Умереть можно от таких слов… Не нужна я тебе больше? Изверг! Мучитель! Вот же тебе! Вот!
Со стола на пол полетела тарелка, чашка с какао, Григорий перешагнул через осколки и бурую лужу на полу.
— Ты пока тут попсихуй, а я пойду.
Нина хищной птицей метнулась к двери. Стали на пороге и распростерла руки в стороны.
— Не пущу! Уйдешь только через мой труп.
— Да ну глупости — через труп…
Григорий легонько, словно куклу, приподнял ее и отставил в сторону. Нина упала и с кликами: «Убил! Изуродовал!» — принялась корчиться на полу.
— Ничего, подрыгаешь ногами и успокоишься, — сказал Григорий. Рукавом гимнастерки он смахнул пот, вдруг обильно выступивший на лбу, виновато улыбнулся Ольге Максимовне, спешившей на помощь «убиваемой».
Как только он вышел из комнаты, Нина сразу же поднялась. Истерику она продолжала на кровати, где удобнее и мягче. Крепко досталось от нее подушке. Она грызла ее, царапала крашеными ногтями, смачивала слезами.
Ольга Максимовна терпеливо успокаивала ее, внушала, что нельзя доводить себя до такого исступления. А неприятности — в какой семье их не бывает? Вон пошла Тамара Званцева — на что уж с Алексеем, как голубки, а небось тоже неприятности бывают…
— Где Тамара? Это она, комиссарша, притащила меня сюда! Умереть можно!
Не вытирая слез, Нина побежала за Тамарой — укорять и жаловаться. Пусть знает замполитша, на какие муки-страдания вытащила она Нину из Риги!
Недоумевающая Ольга Максимовна осталась одна в квартире Захарчуков. Она вздохнула и, разыскав тряпку, начала вытирать лужу на полу и собирать осколки разбитой посуды.
А Нина тем временем сидела в библиотеке на столе и на чем свет стоит бранила и Григория, и себя, и Тамару, и Малые Сосенки. Слушая ее сбивчивую, пересыпанную крепкими словечками речь, Тамара с раскаянием подумала: какие все-таки глупые люди, что из-за пустяков портят себе нервы, настроение, жизнь! И собственная ее неприятность с Алексеем показалась ей не стоящей выеденного яйца. Нине простительно — у нее такой характер, а тебе, Тамара Павловна, надо бы стыдиться. Ты педагог, воспитатель!
— Знаешь, Нина, — сказала она, — мы с тобой сегодня как сговорились: я своему тоже устроила сцену.
— Ну? — живо заинтересовалась Нина. — Так им и надо, паразитам!
И тут же, подозрительно посмотрев на Тамару, погрозила ей маленьким кулачком.
— Ой, смотри, Томка, не хитри! Думаешь развлечь? Ничего не получится. Уеду я отсюда все равно!
— Остынь сначала. У меня есть предложение, послушай. — Тамара тоже забралась на стол и уселась рядом с Ниной. — Пойдем с тобой в лес, туда, где маршрут кросса!
— Это зачем же?
— Просто так. Посмотрим, как наши будут бегать.
Предложение Нине понравилось.
— Это же интересно, Томка! Я с собой фотоаппарат захвачу. Замаскируемся в кустиках и будем тайком щелкать. Главное, мне своего недотепу с открытым ртом заснять…
Маршрут кросса они примерно знали. Наиболее удобным местом для «засады» сочли кустарник возле моста через ручей, впадающий в Вилюшку. Нину это место привлекло тем, что здесь можно сделать чудесные снимки. Разве не интересно сфотографировать Григория в тот момент, когда он побежит по стволу березы, переброшенному через ручей вместо мостика? От нетерпения у Нины даже глаза заблестели.
Крадучись и оглядываясь, пробирались они редколесьем к переправе через ручей. От красных флажков, вспыхивавших на поворотах маршрута, бросались в стороны, как лисицы во время облавы, — не хотели, чтобы их кто-нибудь видел.
В лесу было тихо. Лишь тоненький, но звонкий голосок, доносившийся откуда-то из орешника, настойчиво требовал: «Синь-сини! Синь-сини!» Но сини, матовой глубокой сини над головой было и так вполне достаточно.
Нина, которой то мерещилась какая-то тень, метнувшаяся за кустом, то слышался подозрительный шорох, поминутно дергала подругу за платье, яростно ругалась, поцарапавшись. Крепко досталось от нее малиннику за колючки.
— Сколько этой идиотской несуразности в природе — просто умереть можно! — возмущалась она. — Для чего ягода — каждому понятно, а колючки зачем? Вот и в жизни так…
Тамара смеялась:
