Тамара вышла на крыльцо клиники, подруги теребили её, звали – кто в клуб вечером, кто на боулинг, ей же хотелось лишь одного: вцепиться в волосы этой журналистки и «отколошматить» как следует.
Неужели Васька, этот недотёпа, решил её бросить? Хотя именно он был инициатором, чтобы жить отдельно от родителей. Он настоял, чтобы она пару месяцев назад сделала аборт. Правильно, какие могут быть дети на втором курсе? Сейчас нет-нет, да и промелькнёт в его словах сожаление по поводу её поступка.
Но самое интересное было в том, что и она, Тамара, стала другой. Васюта изменил её. Утром по-другому глядится в зеркало, разглядывает всю себя… без исключения. По-другому стала смотреть на многие вещи, в частности, на отношение с родителями Василия.
– Тамарочка, что ж ты мимо проходишь?
Она вздрогнула от неожиданности. Бомж, сидевший на обрывке коробки, неожиданно взглянул на неё, и она едва устояла на ногах. Взгляд Василия, казалось, пробежал разрядом тока по всему телу. Правда, один глаз был затянут бельмом, и это лишь добавляло жути.
– Васюта, ты? – кое-как прохрипела она мгновенно пересохшим горлом. – Ты же недавно с журналисткой куда-то ушёл. И что с твоим глазом? Тебе кислоты плеснули? Вообще, что всё это значит?
– То и значит, что нас много… Точнее – трое. Один к доктору Юрковскому привязан намертво, Торичео кличут его, другой сейчас чуть было не распилил в цирке перед всем честным народом бабу. Юрковского этого, газетчицу Тростянскую. А я вот здесь сижу, на пропитание себе кое-как наскребаю.
– Ничего не понимаю, – Тамара замотала головой. – Вернее, не хочу ничего слышать. Оставьте меня в покое, прошу вас! Пошли вы все.
С этими словами она поспешила прочь, подальше от жуткой личности в обносках, от зелёного бельма на левом глазу. Почти бегом завернула за угол, кинулась к остановке, запрыгнула в отходящий троллейбус.
Одна остановка, вторая, третья.
Ей не показалось, бомж сказал, что их трое. В это сложно поверить, но чувство, что Васюта в последнее время стал другим, и её не покидало несколько дней. Неужели этот уродец прав?
Тамара выскочила возле кинотеатра «Авангард», поспешила затеряться в толпе, которая минут через пять вынесла её к магазину, перед входом в который она вновь разглядела зеленое бельмо.
– Куда же ты убегаешь от меня, любовь моя? – влетело ей в ухо подобно насекомому. – Я ещё не закончил!
– Какая любовь! Оставьте вы меня в покое! – выдохнула она и развернулась, но в этот момент чуть не потеряла равновесие, и бомж с завидной ловкостью ухватил её за руку.
– Может, я несколько отличаюсь от того Васятки, который тебя пылко целовал и клялся в любви, но все же я – это он. Просто из всех троих мне пришлось испытать больше всего. Выпало на мою долю столько, что никому не пожелаешь. Я, например, помню, как ты царапала мне спину во время… этого самого. Родинка у тебя под правой ягодицей есть. И скрипишь ты зубами во сне иногда.
Тамару передёрнуло: бомж говорил правду. Она поняла, что взять и убежать не сможет, что выслушает попрошайку до конца.
– Девушка, он что, пристаёт к вам? – подошедший верзила, поигрывая грудными мышцами сквозь футболку, словно мячами для регби, запустил свою длань в давно нечёсанную шевелюру нищего. – Только мигните, я его быстренько укорочу на полголовы. У-у-у, бычара!
– Нет, что вы, не нужно… Спасибо, – спохватилась Тамара, будто от самочувствия и здоровья этого растрепы зависела её собственная жизнь. – Это мой старый знакомый, не волнуйтесь.
– Вот, значит, как, – вздохнул бомж, когда верзила медленно удалился. – Старый знакомый. Значит, так тому и быть. А когда-то.
– Ну а что мне сказать? Как тебя назвать: другом, любовником? Я совсем запуталась, – полушёпотом призналась Тамара. – Что у тебя с глазом?
– Жидель лучом лазерным чиркнул в Мышеловке. Ну да ладно, это мелочи, ими можно пренебречь. У нас с тобой другие дела на очереди. Они не терпят отлагательств.
Бомж проворно засобирался, вытащил откуда-то видавшую виды кошёлку, сложил в неё мелочь из гнутой чашки, саму чашку заткнул за пояс.
– Всё, я, кажется, готов, пошли.
– Никуда я с тобой не пойду, – усмехнулась Тамара, оглянувшись вслед верзиле, который успел скрыться за углом. – Даже не мечтай.
– А разве я тебя об этом спрашиваю? – злорадно улыбнулся бомж, и эта улыбка так и осталась у Тамары перед глазами. Всё остальное померкло, посреди ночного звёздного неба зависло лицо с улыбкой и с бельмом на глазу: жутковатый сюрреализм начала века. – Ты не будешь помнить ничего из происшедшего, а то, что в тебя заложено, исполнять беспрекословно.
– И не подумаю, – вяло произнесла Тамара, чувствуя, как губы и язык перестают постепенно подчиняться. – Кто ты такой, чтобы.
Не чувствуя ни ног, ни рук, она вспомнила, что точно такие же ощущения были, когда перед операцией медаборта что-то ввели в вену, и она поплыла по волнам своей памяти. Перед глазами промелькнули детские годы, школа, выпускной бал.
Но сейчас бомж ничего не вводил, в этом готова была поклясться. Каким образом он смог добиться такого же эффекта?
