Он немного откинул одеяло снизу – так, чтобы обнажить только ступни. Мужчины, стоящие над кроватью, засмеялись, стали переговариваться – но Санча словно оглохла и не понимала их слов, она различала только слова Хуана, а тот сказал:
– Хорошо, колени тоже! Но только колени, зарубите себе: колени, не больше. От колен-то не будет беды.
Он поднял одеяло выше, обнажив ее колени. Санча сведенными пальцами цеплялась за одеяло. Только бы он не открыл ее лицо, только бы не лицо, все остальное – ладно! Но не лицо.
Снова послышались голоса, и теперь, к своему ужасу, она поняла их речь:
– Если у нее такие ножки, какие у нее должны быть груди! Какие бедра! Герцог, поднимите одеяло чуть выше, покажите нам ее целиком.
Санчу, которая до того лежала, словно мертвая, пробила мелкая дрожь, а Хуан засмеялся. Но потом он сказал:
– Нет уж, господа, посмотрели – и будет. Ступайте теперь.
Так он уговорил их, и вышел, и плотно затворил за собой дверь, и закрыл ее на ключ, а ключ унес с собой. Санча лежала, боясь пошевелиться, а потом резко, одним движением, втянула ноги под одеяло и лежала, свернувшись, еще некоторое время – выбираться из-под одеяла ей было страшно: а вдруг они вернутся, и увидят ее полуодетой, и, главное, увидят ее лицо? Такой позор она не переживет, ведь он разойдется всюду, всюду, дойдет до Неаполя, и сердце ее отца лопнет от горя… Хотя нет, это вряд ли: сейчас война, он думает о войне, а не о незаконной дочери. Но все равно.
Дверь скрипнула, открылась, закрылась, заперлась на ключ.
Хуан сказал:
– Я здесь один.
Санча некоторое время лежала молча, а потом взвилась пантерой из-под одеяла и ударила его по лицу, прямо куда-то туда, где были его глаза, рот, нос. Он слабо охнул и отступил, а она, почувствовав, какая пощечина жесткая и мокрая, а лицо человека мягкое, неожиданно смутилась и закричала:
– Мерзавец, негодяй!
– Все, все, прости меня, – сказал он, отворачивая лицо. – Теперь все, мы квиты. Я бы никогда…
Но от звука его голоса Санча снова взбесилась: исхлестала его яростным шквалом пощечин – так, что назавтра казалось, будто он слишком долго был на солнце, потому что кожа его сплошняком покраснела.
Он только стоял и глупо улыбался, а потом потянул ее обратно к кровати, в шелковые тенета греха и сна, и они продолжили там свой бой, и заснули, переплетясь на перине, словно две влюбленные змеи.
Поутру Санча потянулась, поглядела за окно: там уже светало, но песни жаворонка еще не было слышно.
– Ты не даришь мне подарков, – строго сказала она, наблюдая из теплой, раскаленной двумя телами кровати, как он, поеживаясь, одевается.
Он торопливо натянул брэ и только потом обернулся к ней, сказал:
– Чего тебе хочется, милая? Я все добуду.
Санча потянулась, как кошка, сытая и довольная. Сказала:
– Я хочу золотой браслет.
Хуан замер, и рубашка выскользнула из его пальцев, сделавшихся вдруг толстыми и слабыми, словно чужими.
А Санча продолжала:
– Я хочу золотой браслет, какой однажды видела во сне. Такой, знаешь, чтобы у него была посередине крупная ягода ежевики, но непременно из драгоценного камня, скажем, аметистовая! Да, аметистовая – это будет хорошо, он как раз бывает такого цвета, как настоящая ежевика. И чтобы по руке тянулись три резных листика, как настоящие листья ежевики, только пусть будут золотые…
Новый французский король, Людовик, в отличие от предшественника счел, что папа римский выгоден ему как соратник. Полетели белые птицы писем, и скоро союз был составлен – причем он был намного крепче, чем какие-то другие союзы. Сезар ездил во Францию и был принят там как принц крови. Он и король хорошо понимали друг друга.
Отец снял с него сан, чтобы он мог жениться на французской дворянке, но родственница короля заупрямилась и сказала:
– Не пойду за сына потаскухи.
Как ни странно, это оскорбление не тронуло Сезара (он вообще был равнодушен к оскорблениям женщин), но строптивость родни задела короля, и в итоге союз стал только крепче. Король нарек его герцогом Валентино.
Сезар вернулся в Рим с герцогством, но без невесты, имея сильные связи.
Людовик через свою бабку имел претензии не только на Неаполь, но и на герцогство Миланское. Он решил начать с него – при разрешении папы – и объявил войну Людовико Сфорца, мавру и шелковице.
Этим маневром он открыл путь Сезару. Север был под властью союзника, неаполитанский король на юге был слишком слаб, чтобы противостоять папе. И тогда отец и сын решились.
Семь городов – Римини, Пезаро, Имола, Форли, Камерино, Урбино и Фаэнца – специальной буллой объявлялись ленными владениями папы римского, а тиранам этих городов, как неверным вассалам, предлагалось отдать свою власть. Они прежде не раз поднимали мятежи против Церкви, а также пренебрегали своими вассальными обязанностями – так заявлялось в булле.
Прошел приличный срок, но ни один из них не сложил оружие.