На одном из танцевальных вечеров Фаина случайно поймала взгляд недавно прибывшего пациента, высоколобого мужчины средних лет, – и точно разряд ударил, прошел по всему телу! Попыталась отвлечься, но душа неподвластно сжалась, предчувствуя что-то. Избегая смотреть в ту сторону, где сидел незнакомец, Фаина абсолютно точно знала, что и он по-прежнему не спускает с нее сосредоточенно-заинтересованных глаз. Вблизи они оказались зелеными, редкой притягательной силы.
– Позвольте пригласить, – подойдя, улыбнулся кавалер (Фаина оценила его дорогой костюм, сорочку и со вкусом подобранный галстук). – Или вы заняты?
– Нет, я просто на рабочем месте, – вздохнула Фаина, справившись с неожиданным волнением.
– Но вообще-то вы танцуете? – оживился мужчина. – Может, в качестве исключения?
– Извините, не положено, – объяснила Фаина, исподволь подумав, что с такой властной непринужденностью может держаться лишь человек, не привыкший, чтобы ему отказывали.
– Не сочтите за блажь, но… Я хотел бы потанцевать именно с вами. Если не здесь, то в другом месте. Ресторан открыт допоздна.
– Не знаю. Я не одета, как надо… – смешалась Фаина, хотя на ней было лучшее белое платье, купленное на вещевом рынке.
– Вы выглядите необыкновенно эффектно! Поверьте… – глубоким голосом признался навязчивый ухажер и прибавил: – Буду ждать до тех пор, пока освободитесь!
В паузах между танцами декламировали стихи Симонова, Исаковского, Щипачева, – любовную лирику. И Фаина привычно суфлировала молоденьким медсестрам и старшеклассницам. Неожиданно явился, почти прибежал Перепеченов, с беспокойной гримасой на пунцовом лице.
– К вам подходил Сысоев. Мне сообщили…
– А кто это? – удивилась Фаина.
– Да вон же! У двери. В светлом костюме… – скосив глаза, прошептал замполит. – Он из Кремля! Делал какие-то замечания?
– Приглашал танцевать, но вы же не разрешаете.
– Я такого не говорил! Сейчас же пойдите и пригласите его, – рассерженно приказал капитан. – Быс-стрее…
– А уж это – мое личное дело! – заупрямилась вдруг Фаина. – И прошу не вмешиваться!
Капитан виновато осклабился и тут же исчез от греха подальше.
…После второго фужера шампанского, сладко захмелев и чувствуя свою возрастающую власть над мужчиной, Фаина не без сомнения спросила:
– Вы правда из Москвы? И большой начальник?
– Ну это – преувеличение. Хотя телефон с гербом есть.
– А мне не приходилось бывать в столице. Мечтаю погулять по Красной площади! Услышать Лемешева, увидеть балет Большого театра… Что я несу? Не обращайте внимания, Роман Ильич! Но мне ужасно весело!
– Через два дня я могу вас взять с собой. В ЦК комсомола у меня связи. Устрою.
– Так сразу?
– Да! Как подобает мужчине, – твердо ответил Сысоев на ироничный вопрос Фаины.
– А почему бы и нет? Люблю риск… А теперь давайте танцевать! Вы же меня пригласили в ресторан, чтобы танцевать… Послушайте, вам нравятся оперетты? Раньше терпеть не могла! А сейчас мелодии сами лезут в голову… Вы меня не слушайте… Такое редко бывает… А в Москву меня никто не отпустит. Или вы – волшебник?
Роман Ильич, не отводя мерцающих глаз, молча пригубил вина и улыбнулся.
– Иногда бываю!
На открытой веранде кружились пары. Среди посетителей преобладали офицеры и принаряженные дамы, курортницы. Трио музыкантов – пианист, барабанщик и контрабасист – играли репертуар Козина, аккомпанировали немолодой певице, с коршунячьим носом и огромными черными глазами, ошеломляющей публику низкими, почти баритонными нотами. У Фаины путались мысли, и временами она пугливо озиралась, как бы убеждаясь, что все это происходит на самом деле, а не во сне. Роман Ильич отменно водил ее в танце, предупреждая малейшие движения. И необъяснимое желание быть покорной его рукам, ласковым и влекущим, возникло исподволь…
Неудачи на африканском театре военных действий, потеря Южной России, вольнодумство прежде покорных союзников и множество иных, менее значимых причин заставили руководство Третьего рейха искать резервы для укрепления армии и успешного ведения «тотальной» войны. Только в марте, спустя три месяца после того, как власовский комитет заявил о формировании Русской освободительной армии (РОА), отдел пропаганды верховного командования вермахта заинтересованно отнесся к генералу-перебежчику, открыв в берлинском предместье Дабендорф школу пропагандистов. Тогда же вспомнили и о Павле Шаганове, уволенном из абвера. Капитан отдела пропаганды Штрикфельдт пригласил «эксперта по казачеству» к себе и поручил проинспектировать обучение в школе. Он же передал Павлу Тихоновичу просьбу атамана Краснова приехать в Далевиц, к нему на виллу, для важного разговора.
