Черный «штейер» домчал по лесному шоссе к барачному городку школы, который раньше предназначался для содержания пленных французов. С трех сторон лагерь окопали рвами, где, вероятно, укрывались от участившихся авианалетов. Ряды казарменных строений разделял просторный плац, запруженный курсантами в этот утренний час. Охранники проводили Павла Тихоновича к дирекции школы, но он не спешил встречаться с командованием, похаживал, толкался среди курсантов, которые свысока поглядывали на его цивильный костюм и шляпу. Все они носили немецкую униформу, с шевронами на правом рукаве – «РОА». С радостью слушал Павел Тихонович русскую речь, южный казачий говор. Чуть в стороне, на футбольном поле, голые до пояса парни гоняли мяч, крича и по-мальчишески споря. Утро было росистым и прохладным, и футболисты норовили держаться не в тени, падающей от ближних сосен, а на солнце. Фигура и лицо одного из них показались Павлу знакомыми, он пригляделся, пройдя к воротам, и узнал Иванницу. Кубанец носился за мячом как угорелый, ничего не замечая в азарте! Его черный влажный чуб бился крылом, в глубокой ложбинке спины блестел пот. Призывный окрик Петр воспринял с недовольством. Но, оказавшись у бровки поля, узнав есаула, заморгал от изумления:
– Ты? Откуда бог принес? Рад видеть, Павел Тихонович!
– Взаимно! Прислали вот разведать, как воюете.
– Ты в аккурат успел. Меня как раз выпустили. На днях уезжаю со взводом казаков в Милау.
– А кто же направил?
– Большой человек! Полковник Графф. Из Главного управления пропаганды Восточного фронта. Приглашал нас в свое имение, три дня отъедались и пиво, как кони, пили!
– Гм, подобрели немцы, – заметил Павел Тихонович, пытливо глядя на бывшего начальника кубанской канцелярии.
– Подобре-ели, – протянул Петр, беря со скамьи свой френч и неторопливо надевая его. – Видно, кочет жареный клюнул!
– Что здесь Сюсюкин вытворил?
– Ты же его знаешь. Авантюрист первой руки. На лекции обвинил преподавателя в восхвалении большевизма и увел с собой четверых земляков. Большинство донцов возмутилось, войсковой старшина Красовский хотел примирить. Дошло до того, что всем приказали сдать личное оружие. Ну, Сюсюкин с досады накатал рапорт и махнул в Милау. Теперь и нас туда перебрасывают. Фон Паннвиц будет дивизию сколачивать.
– В Ставрополе я с ним встречался. Вместе в корпус Фельми выезжали. Отличный кавалерист, да и человек надежный.
– Набегали недавно сюда Белый и Духопельников. Хвалились, что принимал их сам Геббельс. Дескать, заручились поддержкой. А как же атаман Павлов? В отставку?
– Они наговаривают, а ты веришь! Павлов – законный Походный атаман, и все должны с ним считаться!
– Полагаю, не зря эти полковнички к Геббельсу рванули. До смерти их Донсков напугал!
– Ты о чем? – не без удивления отнесся Павел к замечанию кубанца, разом представив облик норовистого «певца Второго Сполоха».
– Случилось это еще в начале апреля. Так я от донцов слышал. В Херсоне Белый и Духопельников казаков вербуют в свои полки, а Павлов со штабом – в Запорожье, да и представителей по округе раскидал. Собрал атаман всего сотню-другую, беженцев подтянул к себе. А у полковников – целое войско! Вот и стало Донскову обидно. Начал Павлова настропалять: давай, мол, отщепенца Духопельникова арестуем и суд наведем. Тот сгоряча и послал сотника с конвоем в Херсон. Да по дороге, растяпы, взяли к себе в машину одного есаула. Обо всем разболтали ему. Приехали в Херсон, расквартировались. А ночью всех арестовали! Тот есаул донес. Баял лично Духопельников, что генерал Клейст приказал Донскова расстрелять, но не успели. Спас генерал Кайпер, которого уговорил Павлов вступиться за своего посланца! И пришлось Донскову ноги уносить…
– Ты зря скалишься, – нахмурился Павел Тихонович, доставая портсигар. – Ежели решился Павлов на такой поступок, значит, не было выхода. Твой атаман Белый не лучше Духопельникова.
Мощный сигнал электрозвонка позвал курсантов в учебные бараки. Огромная людская масса колыхнулась, растеклась на ручейки. Иванница, уговорившись о встрече двумя часами позже, побежал на стрельбище. Павел Тихонович направился к центру лагеря, щурясь от поднявшегося солнца. Становилось жарко. И душистей веяло хвоей, дышалось легко, как в детстве. А нагретые камни и песок плаца, утоптанный сотнями подошв навакшенных сапог, издавали какой-то неповторимый армейский запах. От железнодорожной станции донесся сигнал паровоза, и вскоре долетел с ветром душок сажи, – вспомнились слова Штрикфельдта, что отсюда можно добраться паровозом до Александрплац, привокзальной площади столицы…
– С ознакомительным визитом? Милости прошу! – приветствовал есаула начальник школы, генерал Благовещенский. На черте пятидесятилетия выглядел он вполне молодцевато, хотя в движениях улавливалась намеренная медлительность, присущая людям с чрезмерным чувством достоинства.
