– Я, конечно, не оправдываю все его действия. Но в главном, он прав был. И государство наше, при нем, сил набралось. Великой державой было. Мы это знали и за бугром это знали. И боялись нас. Главное, что потеряли мы вместе с ним – порядок. Один умный и грамотный человек держал в своих руках бескрайние российские просторы, так что ни одна тля не могла высунуться!– И не только тля. Что характерно. Никто не мог безнаказанно пикнуть против курса партии и вождя народов.
– И хорошо. Зато сейчас все глотки дерут направо и налево. Трепло Горбачев открыл кран. Теперь понос этот не остановить. Но только хуже стало. Скажи, нужно нам это было?
–Что притих?
– Ты же у нас политик.
– Телевизор смотреть нет мочи. Из кожи вон лезут, защитники народные. А на самом деле, все себе да себе тащат. А журналисты – или продажны, как проститутки, или за фуфловыми сенсациями гоняются. Славы себе ищут. Никогда не был прихвостнем коммунистов, но годы те ценю за то, что люди простые были хоть как-то защищены, и от смрада этого, и в материальном плане. Живем, сейчас, по волчьим законам. В бардаке. В дикости. Зачем такое государство? Кому от него польза? Уж точно не народу нашему. Обидно, Никифорыч. Обидно. Не за себя. За людей. За землю русскую.
– А ты меньше думай, Андрюха, это бывает полезно для здоровья. А то, не ровен час, сердце прихватит раньше срока.
– Да я стараюсь и не думать. Да только сбежать от этой жизни не получается. Она вокруг нас повсюду. И на улице, и по ящику дома прет.
– Тогда, одна дорога тебе, – после долгой паузы, подал голос Петр, – в край твоих грез. На Колыму.
– Эх! Бля буду! Уехал бы хоть завтра! Да жена взвоет белугой. Она здешняя. Свое Тосно оставить не сможет. Всю жизнь здесь. Дети ее тут. Да и не осилит она колымскую долю. Злится она на меня. Пью мол. С работы не каждый день возвращаюсь. Да кабы могла она меня понять! Она баба домашняя. Для нее хозяйство, дом, уют – на первом месте. Что на душе такого, как я бича, ее не шибко интересует. Жизни моей настоящей она не знает совсем. Сама уже долгую жизнь прожила. Ей этого хватает.
– Гляди, Андрюха, выставит она тебя! Ишь, чего захотел! Чтоб баба твою душу понимала. Это уж ты перегнул! Она же баба. Курица. Куда ей! Проблемы. Проблемы. А почему? Жена. Дети у нее. Дом у вас на двоих. Хозяйство. Мне проще – Никифорыч сипло засмеялся, глаза его озорно заискрились. – Мой совет тебе, Андрюша, – наплюй. Твое ли это? – голос Никифорыча зазвучал непривычно тепло.
– Вот, за что я люблю тебя, Никифорыч, – за правдолюбие твое. Сам чувствую, что чужой я у Наташки, и все там мне опостылело, но сказать себе не решался.
– О! – многозначительно приподнял куцые брови Никифорыч, – до консенсуса договорились. А по сему, Петр Константинович не обидится, ибо уже на сегодня работе капут, идем в магазин.
– Не обижусь. Но только, завтра, чтоб как огурчики. В таком разе, я откланиваюсь.
– Не беспокойтесь, не впервой. Завтра все, как по маслу пойдет. А Вам, всего хорошего! Потому, как Вы – персона ответственная, и наш досуг, вам – не досуг. С зарплатой, вот только, не обмани нас. Очень бы не хотелось.
