– Есть. Как не быть. Ты, Петр, может быть, расстроился, но поверь мне, – зря. Общество наше, как ты знаешь, акционерное. У меня контрольный пакет, у Щеглова 30%, еще акционеры имеются. Когда подписывал контракт с тобой о найме на работу и продаже акций, перед собой имел определенную задачу. Можно сказать, политическую задачу. Ты должен был сыграть немаловажную роль в нашем общем деле. Да, к чему скрывать, твои инвестиции были не лишними, но я очень рассчитывал на твое содействие в другом плане. Имел основания надеяться, что тебе это по плечу… да, впрочем, и теперь уверен, что ты мог бы оказать мне услугу, за которую, по сути, я и посулил те молочные реки и кисельные берега. Но ты не захотел. Продолжал упрямиться. Я же ждал… Согласись, эти месяцы ты исправно получал неплохие деньги. А почему? Ведь дохода, с еще не сданных торговых комплексов, никто из акционеров не имел. Чудес не бывает. Ты должен был понимать, что обязан мне. Что я жду от тебя большего, чем прописано в контракте. И я надеялся и верил, что придет час, когда ты осознаешь, правильно расценишь твое новое положение. Другие не верили. Я верил. Более того, мне и сейчас хочется верить, что ты одумаешься, но рисковать не хочу. Прости, не хочу. А по сему, кабинет твой опечатан, как исполнительный ты больше не числишься, финансы твои заморожены… естественно. Иными словами, работать можешь, но без должности директора, без доступа к соответствующим документам. Как инженер и менеджер. Ты ведь, более менее разобрался, что к чему? Вот и продолжай в том же духе. Но распоряжений от тебя уже никто принимать не будет. Без моей подписи.
Петр тяжело молчал. Лицо приобрело серый оттенок. Смотреть на него без сожаления было нелегко.
– Вот такой коленкор. Мой тебе совет – не кручинься. Все в твоих руках. Если все пойдет не как до этого момента, а лучше, акции твои, комиссионные и гонорары к тебе вернуться. Прозреешь, будешь помогать в моем продвижении политическом, привлечешь новые инвестиции от дружков твоих барыг, – будет тебе почет и уважение. Понимаю, что в один день это не произойдет, но направление, в котором тебе придется действовать, ясно. Надеюсь, сегодня яснее, чем когда-либо. Давай, хлебни винца и не горюй.
– Спасибо, Альберт Николаевич, объяснил. Значит, ограбил ты меня, говоря по-русски? Я слушал сейчас и не верил своим ушам. Почему я должен соглашаться с тобой, почему должен становиться твоим холуем? Думаешь, на моем месте, ничего невозможно сделать? Ведь я же не подметалой у тебя был. Инвестировал в твой проект. Работал. В курсе многого. Факты и бумаги будут свидетельствовать в мою пользу.
– Какие? Те, что у меня в офисе лежат?
Петр закусил губу.
– Да, и то, что ты в офисе так непредусмотрительно оставил, не дорого стоит. Акции проданы были тебе по номиналу. Сейчас, их рыночная стоимость в 7 раз меньше. Так, что – ерепениться глупо. Не хочешь по-хорошему – останешься без всего, – равнодушно произнес Альберт.
Негодование на этого наглого борова клокотало в груди у Петра, но он не дал воли чувству. Он должен был выбраться из этой передряги с минимальными потерями и понимал, что эмоции только мешают. Однако оставаться невозмутимым было выше его сил.
– И после этого, ты хочешь стать публичной фигурой? Депутатом? Хорош гусь. А если дать этому делу ход? Довести, так сказать, до масс? Кто сказал, что я тут же сдамся? Если даже я остался без денег, еще вопрос: на какой срок они задержатся у тебя? Поверь мне, что я способен представить твое лицо, в его истинном дерьмовом свете и не только рядовому избирателю. Как насчет статьи в нужных изданиях? Скандала, суда? Ты без меня знаешь, что есть товарищи, которые в этом заинтересованы. Я буду работать с ними заодно, и с энтузиазмом.
– Не дури, Петя. Дороже станет.
– Тебе, Альберт, станет дороже. После того, что ты мне учинил, мне мало чего стоит опасаться. Ох, наведешь же ты шороху вокруг себя! Надо ли это тебе? Высоко летать хочешь, а пачкотню оставляешь за собой в самом начале. Как отмываться станешь?
Ох, и выдут боком тебе мои зеленые.
