На ее столе лежала увесистая стопка документов для исправлений и перепечатки, но она уже не смогла приступить к работе. Она не смогла даже присесть. Заламывая руки, закинув голову назад, наполовину прикрыв веки, она, словно моля о чем-то, металась по кабинету.
Океан сильнейших эмоций бушевал в этом хрупком и прекрасном теле.
***********************************************************************
– Але, Альберт? Наконец-то дозвонился до тебя. Есть время поговорить?
– А, Петр. Что случилось?
– Ничего… Если не считать, что меня сегодня к себе в кабинет не пропустили, денег не дали и даже рожу набили. Вот сижу, в машине, утираюсь. Как тебе такое?
– Да, ты что? Для одного дня многовато. Я, кажется, понял. Подъезжай в «Белый Аист», к двум. Пообедаем. Заодно и поговорим.
************************************************************************
– А, Петр. Сколько лет, сколько зим! – Альберт протянул Петру для приветствия руку. Вид у него был самый благостный. На столе теснились тарелки с салатами, закусками, горячим. Две початые бутылки красного вина дополняли натюрморт. Трапеза была в разгаре. Альберт дымил сигаретой. Светло бежевый костюм тонкого кашемира, отливающий болотной зеленью галстук под брильянтовой заколкой, раскрасневшееся лицо вальяжного барина.
– Присаживайся, рассказывай.
Рядом с Альбертом, чернела гора по прозвищу Калиныч. Так запомнил его погоняло Петр, во время их первой случайной встречи. Да, это был определенно он. Его жуткое плоское лицо не спутаешь ни с кем, раз увидев. Едва заметным кивком, он поприветствовал гостя. В его монгольских глазах блеснул недобрый зеленый огонек. Обстановка не слишком располагала к непринужденной беседе. Скорее еще больше напрягала и без того взвинченного Петра.
– Рассказывать особо нечего, кроме того, что уже сказал. Приехал в офис, как обычно. Причитающееся хотел забрать. Не дали – сослались на особое распоряжение. Надо полагать – твое. Ладно. Хотел к себе в кабинет. Тебе позвонить. Толик, с какой-то радости, запер дверь во все крыло. Сослался на Мякишева. Я попросил открыть, не понимая, какое дело Мякишеву до моего кабинета. Он отказался. Тогда меня разобрала злость. Я попытался сломать эту чертову дверь. Результат видите. Этот слон накинулся на меня. Чуть контуженным не сделал.
– Да… – лениво протянул Альберт, прищурившись, поглядывая то на Петра, то на Калиныча. Последний тоже расплылся в улыбке. Сизые губы расползлись, обнажая ряд кривых желтых зубов.
– А зачем же ты, Петя, дверь стал ломать. Чем она та тебе не угодила?
– Что значит чем?.. Зря, наверное, конечно. Но пойми и ты меня. Никаких объяснений, ни того, ни другого. Да еще и к себе попасть не могу. Или я не имею больше права на свой кабинет?
– Хороший вопрос. Правильный. Ты, Петр, запомни главное – у нас, если что – ко мне обращаются. Имущество ломать – верх неприличия. Пришел бы сразу, позвонил бы, на крайняк. Морда бы целей была.
В интонации Альберта Петр различил доселе не звучавшие недружелюбные нотки. Повеяло холодком и стало неуютно, Петр ясно почувствовал, что перед ним противник. И неприязнь их взаимна. Возможно даже, что неприязнь Альберта к нему, еще более сильная. Смутные сомнения облекали теперь материальные формы. Но он еще тешил себя надеждой выйти сухим из воды. Сейчас, он должен понять насколько серьезно он влип, и, исходя из этого, решить, как нужно действовать.
– Как бы там не было, Альберт, я пришел. Пусть и с разбитым носом. Есть какие-то объяснения происшедшему?
