– Не торопись! – вмешался Калиныч. Он взял кочергу, что стояла у печки, и бесстрастно пошел нагревать ее над газовой горелкой. Когда он вернулся, накалившийся конец кочерги приобрел завораживающе алый тон. Так, если бы его обрабатывал кузнец или сталевар. Он потускнел довольно быстро, но предмет сей недвусмысленно предрекал адские муки несчастному историку.
– Вот этим инструментом, я думаю, добьешься большего. А тебе – все лишь бы калечить. – Калиныч снисходительно улыбнулся.
– Открой глаза, Адам. А то самое интересное пропустишь. Сейчас жарить будем тебя. – Горелый предвкушал удовольствие. Как человеку не только с садистскими наклонностями, но и компанейскому, ему хотелось, чтобы как можно больше публики сопереживали предстоящему действу.
– Ну? Не передумал? – без особой надежды, осведомился Калиныч.
– Этот вопрос – я должен тебе задать, – тихо парировал Адам.
Бандит медленным движением приблизил кусок раскаленного металла к волосатой груди несчастного. Резкий запах паленой шерсти и жженого мяса распространился по комнате, ударил в нос всем троим. Кочерга задымилась, оставив, бурый след на теле. Калиныч не спешил ее убирать. Неописуемая боль разрывала мужчину на части. Вены набухли, от напряжения он побагровел. Еще секунда и потеряет сознание. Но Калиныч, казалось, предугадал такую развязку и вовремя отстранил орудие пытки. Адам ревел как смертельно раненое животное. Боль не оставляла его.
– Но, что же ты, мил человек? Мне и самому не хочется больше жарить тебя. Пожалей себя, наконец. Детишек своих. Учеников. Скажи, где они, и останешься зализывать свою рану. Я тебе, даже маслица из холодильника достану. Ты вел себя достойно. Можно сказать, – героически, но пора и честь знать. Никто не обязан терпеть такие мучения за урода, что вырвал кусок из кормящей его же самого руки. Ты сделал много больше, чем должен… Говори…
Адам, казалось, уже распрощался с окружающим его миром. Он глухо стонал. Бормоча что-то себе под нос.
– Молю Тебя, Господи! Забери меня. Пощади. Смилуйся надо мной. Не так я силен. Не так силен… Прости, что прошу Тебя. Все, что пошлешь мне, я приму с благодарностью. И выдержу. С Твоей помощью. С Тобой я смогу и невозможное.
– Что ты там лопочешь? Ты в состоянии говорить? – Что-то похожее на беспокойство мелькнуло в интонации толстяка.
– Да, он дурачит нас! Отдыхает! Не видишь, что ли? – Горелый выхватил кочергу из рук напарника и осыпал Адама частыми ударами по шее и в грудь. В хате одинокого учителя разразились душераздирающие крики. Во дворе, истошно залаял пес.
– Брось! Так, ты убьешь его раньше времени. Дай! – Калиныч забрал себе злосчастную кочергу. – Пойду, прибью эту суку. – Хлопнув дверью, он вышел наружу.
Лай перешел в хриплый визг. Визг – в слабый скулеж. После чего наступила тишина. Калиныч вернулся. Лицо его было вспотевшим. К кочерге прилипли клочья шерсти. Бордовые капли медленно скатывались по черному металлу на пол.
Адам так и не открыл глаз. Судорожно сжав губы, он исступленно молился.
– Меня этот святоша всерьез начинает злить, – Калиныч, в сердцах, пнул стул.
– Калина, дай мне! Я вытащу правду из этой твари! – Горелый, с просьбой во взгляде, посмотрел на старшего товарища. Предвкушение близкого наслаждения стимулировало приток адреналина. Он ждал сигнала, – разрешения от бугра, расправиться с Адамом собственными руками и по своему усмотрению. А это значит, еще море боли, еще море страданий должно было пролиться на голову ни в чем неповинного сельского учителя.
– Действуй, только аккуратно. – Уступил Калиныч. Он, в последний момент, сам не сдержался, и раздосадованный собственным бессильем, обрушил сокрушительный удар по грудной клетке, распятого на спинке кровати мученика. Бил все той же злополучной кочергой. Хруст костей и стон.
– Э-э! – моя очередь. – В голосе Горелого чувствовалась обида. Выхватив железяку из рук напарника, он метнулся к плите, чтобы нагреть инструмент до нужной кондиции. Движения его были торопливы, даже суетливы. Он, словно боялся куда-то опоздать.
Истязание было прервано ненадолго. Слабоумный садист, с нескрываемым удовольствием, вновь принялся жечь тело несчастного. Его восторг питался страданиями жертвы. Спазмы, конвульсии, боль в глазах Адама – все больше распаляли его. Но вот, изнуренный учитель, все меньше и меньше отзывается на муки. Глаза потеряли ясность, он угасал. Похоже, пришло время покинуть ему и этот мир, и своих палачей. Горелый раздраженно заметил, что веселье заканчивается, а он, даже не успел услышать мольбы о пощаде. Не успел насладиться, в полной мере, а главное, не смог унизить и сломить этого человека. В порыве бессильной ярости, он схватил свой охотничий нож, и лишил уже потерявшего сознание Адама глаза.
После этого выпада учитель перестал подавать видимые признаки жизни.
– Чтой- то он того… Капут, кажись… – Горелый, виновато ухмыляясь, покосился на Калиныча.
– Ну, не идиот! Я же сказал – аккуратно! – Калиныч бросился к распростертому изувеченному телу.
