– Да, – говорит он, делая паузу, – последний раз я видел ее в Афинах, до смерти Беатрис. Ее состояние только ухудшалось. Я подкупал врачей, чтобы они сказали мне точный диагноз и позволили узнать о ее лечении, чтобы понять, что на самом деле с ней происходит. Я не верил, что у нее шизофрения; симптомы, которые у нее наблюдались, могли быть вызваны и другим. Но они молчали, как будто в их мозге был встроен какой-то датчик, запрещающий выдавать информацию по этой пациентке.
Он снова замолкает, и я замечаю, как в его глазах появляются слезы.
– Когда я приехал туда снова, несколько месяцев назад, мне сказали, что такого человека никогда здесь не было. Я начал сходить с ума, думал, что все это было иллюзией, моим воображением. Но я продолжал приезжать туда снова и снова, и каждый раз меня отправляли куда подальше. В один из таких дней мимо меня прошла пожилая женщина, уборщица, и случайно уронила бумажку с адресом. Я поехал туда и молился, чтобы она оказалась там… но ее там не было.
Он останавливается, всматриваясь в одну точку перед собой.
– Я думал, что это конец. Я думал, что больше не увижу ее никогда. Но произошло еще одно чудо, словно судьба сама подкидывала нам испытания и связывала нас. В тот день я до поздней ночи сидел под воротами, и когда уже собирался уезжать, увидел ее силуэт. Я был уверен, что это она. Она была с каким-то молодым парнем, и я следовал за ними, пока не оказался здесь, – говорит он, закрывая глаза и делая несколько тяжелых вдохов. – Я долго не решался зайти к ней. Я боялся, что она снова не узнает меня. Я боялся, что ошибся тогда. Я боялся, что этой женщиной окажется другая.
Он долго молчит, позволяя мне переварить услышанное.
Сейчас я еще раз убеждаюсь в том, кто такой Джеймс Каттанео. Все, что он делал с Теей, он делал и с моей мамой, но, если моего ангела он ранил тремя выстрелами, то маму он разрушил, отравляя ее медленно, уничтожая все живое внутри нее.
– Я не смог избавить ее от мучений, которыми ее наградил Джеймс. Но я проживал каждое мучение вместе с ней. Я не прощу себя за это. Я не прощу себя за то, что предал ее. Я не прощу себя за то, что не смог вытащить ее. Я не прощу себя за Луизу и не прощу за Беатрис. В моей жизни было две женщины, которых я мог любить, но обеих я потерял…
Я отхожу к урне и выбрасываю окурок. Достаю из кармана телефон и ищу номер Коннала.
– Эван, ты еще можешь исправить ошибки. Луиза ведь жива, – начинаю я, нажимая на кнопку вызова, – как и Беатрис.
– Хантер, не время для шуток.
– Тея во время фиктивного брака на тебя хорошо повлияла, – хмыкнув, произношу я, вспоминая, что она то же самое сказала мне вчера.
– Да, Хантер. Что-то с Теей? – Коннал отвечает на видеозвонок, и я перевожу взгляд на экран.
– С Теей все в порядке, она со мной. Где Би? – спрашиваю его, бросив взгляд на нахмуренное лицо Эвана.
– Ее тошнит, она сейчас…
– Все нормально со мной! – внезапно кричит Беатрис, перебивая Коннала. – Я просто переела апельсинов, а маленькому человеку внутри меня, похоже, это не очень понравилось.
Она подходит к Конналу, и я поворачиваю телефон экраном к Эвану.
– Папа? – Дрожащий голос Беатрис звучит так, как будто она готова разрыдаться или, наоборот, закатить неистовый, полнокровный крик.
– Би… Беатрис, девочка моя, ты… – Эван замирает. Его голос становится бесцветным, как будто он боится произнести что-то неправильно.
– Папа, – начинает она с придыханием. Я передаю ему телефон, понимая, что сейчас самое время для этой правды.
Медленным шагом я направляюсь обратно в сторону сада, чувствуя, что сделал что-то хорошее. Останавливаюсь на приличном расстоянии, замечая нереальную картину.
Тея, мой ангел с дьявольскими повадками, лежит с закрытыми глазами на коленях моей мамы. Она такая безмерно уязвимая и в то же время прекрасная сейчас. Мама излучает тепло, нежно гладя распущенные волосы Теи и что-то тихо рассказывая ей.
Она прерывается, увидев меня; ее лицо выражает длительную задумчивость, и я, приподняв указательный палец к губам, прошу ее не выдавать меня, а продолжать.
Она внимательно смотрит на мой жест, словно пытается прочитать его, а затем в ответ улыбается и слегка кивает.
– С тех пор Пигмалион понял, что настоящая любовь существует, – произносит она очень медленно, мягким, уютным тоном, – и, несмотря на все преграды и мысли о том, что ему неподвластны человеческие чувства, он смог полюбить
Глаза Теи резко распахиваются. Их сияние наполнено слезами, которые обрушиваются на колени мамы, впитываясь в ткань ее платья. Ее взгляд встречается с моим. Ее губы дрожат, и она нервно впивается в них зубами, словно желает сдержаться.
Тея поднимается с колен мамы и осторожно помогает ей встать.
– Я оставлю вас. Мне нужно на процедуры, – сообщает мама, кивая на девушку, которая направляется к нам.
– Эван не уехал, он здесь.
– Спасибо, сын, – говорит мама, положив ладонь на мое плечо, – за все.
Между мной и Теей повисает тишина, но она вовсе не угнетающая.
