Каждый из нас погружен в свои мысли, страхи и беспокойства. Я уверен, что мы оба задаемся вопросом, сможем ли мы устоять на осколках, если станем полностью обнаженными друг перед другом. Сможем ли мы проявить уязвимость, когда каждый из нас – это целый мир, разбитый на миллиард кусочков?
Удастся ли стать одним целым, если по отдельности мы – всего лишь тени самих себя, искалеченные прошлым, но при этом обладающие такой упорной, непокорной силой, которая не знает подчинения?
Мы – отдельные личности, которые никогда не уступят. Мы целостные, но при этом сделаны под копирку.
– Что теперь? – спрашивает она, наконец-то разрывая тишину.
– Если хочешь, можем сыграть в
– На желания или на раздевания? – интересуется она, склонив голову набок.
– Тея, – еле сдерживаю улыбку из-за ее предложения.
– Хорошо, давай сыграем в простые, – вздыхает она, поправляя волосы за уши.
– Кто первый? – интересуюсь у нее, продолжая стоять на месте.
– Хочешь уступить мне? – задает вопрос и делает несколько шагов ко мне, но останавливается, давая мне выбор: идти или продолжать стоять.
– Хочу, чтобы ты выбрала, – отвечаю, подходя к ней.
– Ты был прав, – говорит она, смотря в мои глаза. – Я передумала.
– Отдельный вид удовольствия – слышать, когда ты признаешь мою правоту, ангел, – иронично произношу, покачивая головой.
– Я должна была тебе поверить.
– А я должен был тебя выслушать.
– Я должна была сразу рассказать тебе всю правду.
– А я должен был вовремя понять твои сомнения.
– Я должна была не прятаться за своими тайнами и открыться тебе.
– А я должен был быть сильнее, когда ты нуждалась в поддержке.
– Ты будешь продолжать до бесконечности? – спрашивает она, наконец-то позволяя себе улыбнуться.
– Нет, могу до восьмидесяти лет, дольше с нашей экологией и вредными привычками, боюсь, не протяну, – пожав плечами, отвечаю.
– У тебя все-таки проблемы с юмором…
– У тебя будет время научить меня шутить.
Спустя несколько секунд она становится серьезной и говорит:
– Я буду ошибаться, Хантер. Я могу все портить. Я не идеальный человек, я могу творить такую херню, от которой другие захотят ударить себя по лицу, испытав испанский стыд. Я не могу жить спокойно и нормально. Я не умею этого и никогда не научусь. Но несмотря на это, – продолжает она с уверенностью в голосе, – я хочу, чтобы ты знал, что всегда буду стараться быть лучше. Даже если я падаю и делаю глупости, я готова брать на себя ответственность за свои действия и учиться на своих ошибках. Я хочу стать человеком, рядом с которым тебе будет комфортно, пусть и не идеально, но по-настоящему искренне, – ее голос начинает дрожать, но она продолжает: – Я не прошу тебя ждать чуда или пытаться исправлять меня… Я просто попрошу тебя сейчас кое о чем один раз, последний, но пообещай, что ты сделаешь это.
– Не могу, пока не услышу, Тея. Вдруг ты снова попросишь, чтобы я ушел.
– Почти, – произносит она, опуская взгляд. – Если ты поймешь, что не вывозишь отношения с такой, как я, то просто скажи…
Я одновременно хватаю ее за шею и руку и прижимаю к себе. Мои губы безошибочно находят ее, притягиваясь к ним, как к самому сильно заряженному магниту.
Ее руки, вроде бы случайно, находят путь к моей грудной клетке, и в мою голову автоматически лезет мысль о том, что она желает оттолкнуть меня. Поэтому я заключаю ее в ловушку из своих рук и не позволяю этого сделать.
Но тут я ошибаюсь, потому что ее пальцы блуждают с груди, плавно переходя на шею, а затем на голову. Она также яро утопает в этом безумном, требовательном поцелуе, который наполняет нас с ног до головы эмоциями, которые мы сдерживали в отношении друг друга.
Я провожу рукой вдоль ее спины, под толстовкой, ощущая тепло ее тела, ловя ее вздох своим языком и слизывая до последней капли глупости, которые могли бы вылететь из ее рта. Я скольжу пальцами одной руки по позвоночнику, а второй зарываюсь в густых волосах.
Она отстраняется на секунду, желая сделать глоток воздуха, и возвращается к губам, но я не продолжаю поцелуй, так же решив высказаться:
