Я делаю все это неосознанно – хочу завершить вечер на мажорной ноте, а что может быть мажорнее, чем облизать Огневу? Не рассчитываю только, что самому поплохеет: щеки обожжет жар, грудь вспыхнет, как в детстве, когда бабуля лепила мне перцовый пластырь, а по спине под модной водолазкой поползет струйка пота. Вроде климакс – удел женщин за пятьдесят. Откуда у меня эта фигня на постоянной основе появилась, не пойму.
Мои ладони скатываются по все еще влажному от дождя пуховику девчонки вниз и, нырнув за него, замирают на ее пояснице. Нас разделяют тонкая ткань платья и мой слабеющий с каждой секундой самоконтроль – знаю, что если притронусь к ее заднице, то все благие намерения пойдут лесом. Ну просто формы ее – мой фетиш, задокументированный для потомков в реферате Филатова. И пока я плаваю тут, очень внезапно ощущаю теплые ладошки Булочки на затылке. Она меня осторожно гладит. Нежно и мягко. Потом зарывается пальцами в волосы и разминает череп. Бли-и-ин… Да я сейчас от одного ее массажа кончу. Как в глаза ей потом буду смотреть – не знаю.
– Так, Вик, – начинаю я мягко и сам не замечаю, что называю ее по имени, – на сегодня хватит. Если ты не готова завершить этот вечер в горизонтальном положении подо мной, пора заканчивать.
Ее пальцы в моих волосах застывают, тело напрягается, она громко и крайне сексуально сглатывает. Я поднимаю голову, чтобы взглянуть на нее и подвисаю. Булочка смотрит на меня потемневшими от вожделения глазами. Щеки пылают. Губы все еще красные и припухшие от наших поцелуев под дождем. Хочет меня. Ясно как день. Хрен пойми, почему даже сейчас я беру на себя роль евнуха-покровителя.
– Я поехал, Булочка.
– Встретимся в университете? – спрашивает она поразительно робко, словно мгновение назад не обсасывала мой язык и не стонала мне в рот.
– Встретимся в университете, – подтверждаю я.
Все время, пока Огнева идет к общаге, я не свожу взгляда с ее шикарной фигуры. До сих пор фигею, что так просто отпустил ее. Мог бы сейчас исполнять одну из сексуальных фантазий с Булочкиными ногами на моих плечах, а в итоге поеду домой с дубиной между ног без шанса на облегчение. Ну не дурак ли я, спрашивается?
Не дурак, вдруг понимаю. Первое свидание – для нее, второе будет для меня. И я уже в предвкушении.
– Тори, у тебя все нормально? – Веня хмурится, глядя на то, как я вот уже пять минут вяло помешиваю кофе деревянной палочкой.
– Нормально, – отзываюсь тихо.
– Нет, не нормально! – Он повышает голос, что Балашову в принципе несвойственно. – Выкладывай, что случилось?
Мы с Веней сидим в кофейне, куда он вытащил меня после пар, отчаявшись нормально поговорить. В универе я просто молчала, косясь на толпы снующих мимо и греющих уши студентов, а в общаге тупо ложилась на кровать и пялилась в стену, пока друг пытался вытащить из меня признание.
– Я говорил тебе, чтобы ты с Громовым не связывалась, – вдруг со вздохом выдает Веня. – И не заливай мне, что он тут ни при чем – я тебя такой в первый раз вижу. А все началось именно с тех самых пор, как… С тех пор как… Ну ты знаешь.
Вслух я, конечно же, этого не говорю. Я вообще ничего не говорю, так и молчу как рыба. Внутри будто что-то надломилось, и открывать рот, чтобы издавать связные звуки, кажется мне непосильной задачей.
– Что он тебе сделал? – не сдается Веня.
Я поднимаю на Балашова глаза и, увидев беспокойство на его лице, чувствую, как предательски щекочет в носу. Он ведь действительно беспокоится. А я действительно не знаю, как ему объяснить… все.
Что сделал Арсений? В том-то и дело, что ничего. Абсолютно. Со свидания в ресторане прошло три дня, а он не сделал ничего. Не написал, не позвонил мне, а когда я набралась смелости и позвонила ему сама – тупо сбросил звонок. Ну а чему я, собственно, удивляюсь? Это же Громов! Сыграл на один вечер сразу и за фею-крестную, и за принца, а в полночь гордо удалился, наблюдая, как я из Золушки превращаюсь в тыкву. И ведь винить его не в чем – он ничего мне не обещал, кроме того, что мы встретимся в универе. А я его в универе вообще не видела три дня! Двое из ларца – Платонов и Быков – постоянно трутся без своего предводителя.
Поначалу я в типично женской манере пыталась найти Арсению оправдание – он занят, у него потерялся телефон, или его укусил оборотень, и Громов обязательно позвонит или напишет мне после полнолуния. Потом начала злиться, пока злость, незаметно для меня, не рассыпалась в пыль, превратившись в какое-то тоскующее отчаяние, выжигающее дыру в груди.
– Слушай, Веня, я пойду, – отставляю нетронутый кофе в сторону и поднимаюсь на ноги. – У меня через три часа смена в кафе.
– Ты в таком состоянии работать собираешься? Хоть раз возьми выходной.
