Телефон под подушкой опять надрывается противной трелью, отдающей в виски, и я, не глядя, лезу и сбрасываю боковой кнопкой вызов. Достали. Нет Громова. Ни для мамы, которая так бесцеремонно заявляется ко мне домой и открывает своими ключами дверь, чтобы оставить еду, лекарства и расписать инструкции, что, зачем и как из таблеток принимать. Ни для Лёвы, моего гаденыша-брата, который прикалывается надо мной третий день, зная, что я сейчас ничего ему не сделаю. Ни для Артуровича, которого волнует только один вопрос – выйду ли я на игру через пять дней, потому что без меня команда продует в хлам. Ни для парней, ни тем более для телок. Даже – и особенно – для Огневой – этой видеть меня при смерти точно не нужно. Не хочу ее жалости. От нее хочу совсем другого.
Громова нет, а звонок есть. И он явно звучит не из-под подушки. Дверь? Кого еще принесло? Я минут пять притворяюсь мертвым и жду, что тот, кто пришел, свалит в закат, или что там вообще за окном? Я не знаю, у меня темно в комнате – полный блэкаут. Но не тут-то было, этот кто-то продолжает ломиться ко мне. Еще какое-то время я собираюсь с мыслями, чтобы встать, а когда по стенке выползаю в коридор и, открыв дверь, нахожу на пороге Булочку, то вместо радостного приветствия, которым вопит мой восставший из мертвых член, я выдаю мерзкое шипение. Потому что в мою плотно зашторенную квартиру с улицы проникает свет, причиняющий почти физическую боль.
– Сука, – глухо ругаюсь и сглатываю, царапая горло еще сильнее.
– Это ты меня с Кариной спутал.
Огнева оттесняет меня в глубь квартиры и преспокойно закрывает за собой дверь, ставит на пол сумку, разувается, проходит дальше и оглядывается по сторонам, а я до сих пор не пойму, меня глючит или правда она. Здесь.
– Где у тебя ванная? Мне руки нужно помыть.
– Ты как тут оказалась? – хриплю я, давясь иглами.
– Веню прижала к стене, он же Лику сюда возил по твоей просьбе. Ванная?
Я киваю в сторону, и девчонка исчезает в указанном направлении, а я медленно плетусь обратно и забираюсь во влажную постель под промокшее от моего пота одеяло, которое уже ни хрена не греет. И продолжаю стучать зубами. Если это глюк, когда просплюсь – пройдет.
– Эй, ты как? – слышу откуда-то издалека сладкий голос, который действует на головную боль лучше любого анальгетика. Я готов слушать и дальше, пусть говорит. – Тебе что-то нужно? Чего-то хочешь?
– Сделаешь минет?
А что мне терять? Пусть хотя бы в моих больных фантазиях Булочкин рот обработает меня по полной. Хоть какой-то плюс должен быть от того, что у меня плавятся мозги?
Я не врубаюсь, что происходит: то проваливаюсь в забытье, то выныриваю на поверхность, чтобы снова захотеть обратно. Мне не нравится то, что творят с моим телом – на лоб, грудь, ноги и руки то и дело приземляется что-то холодное. Оно пахнет спиртом и вроде бы немного остужает жар, но стоит это убрать, конечности чуть ли не судорогой сводит, так холодно мне становится. Пытка в чистом виде, и длится она адски долго, пока я не отключаюсь, чтобы спустя время открыть глаза и сразу почувствовать чье-то присутствие.
Булочка.
Правда тут.
Сидит, залипает в телефоне и подскакивает, едва не свалившись с кровати, когда замечает, что я проснулся.
– Ты как, Сень?
Я люто ненавижу, когда мое имя сокращают так, но не могу ей сказать об этом. Не сейчас, пока она с такой тревогой и волнением изучает мое лицо, будто ей и правда не все равно.
– Сколько дней прошло? – хриплю я.
– Ты спал часа четыре. Может, пять, – бормочет она. И я готов бы продолжить ею любоваться, но от созерцания прекрасной Огневой меня отвлекает резкий запах. Я принюхиваюсь и понимаю, что источаю этот спиртовой аромат сам, а потом глаза находят бутылку водки с марлевыми примочками на прикроватной тумбе.
– Булочка, ты, блин, обтирала меня водкой за пять косарей?
Она охрененно сексуально в своей невинной порочности кусает губу и хлопает ресницами.
– Не жалуйся, я тут спасала твою душу из темницы Преисподней.
– Чего?
Девчонка устало вздыхает и заправляет волосы за уши, присев на край кровати рядом со мной.
– Ты в бреду утверждал, что меня послал сам дьявол. И ты готов продать мне душу, если я сделаю тебе… – Она краснеет, мнется и почти съедает слово «минет», но я навсегда запоминаю движения ее губ, произносящих это. – А за водку я верну.
– Я принимаю только натурой, – тяну насмешливо, воображая ту самую картину. Интересно, что еще я ей сболтнул, пока был в отключке?
– Громов, ты сейчас не такой уж и неотразимый. И от тебя воняет водкой и потом.
– Ах ты…
