– Мы заказываем пиццу на вечер. Я развязался на эти выходные, но с понедельника в зал – нужно готовиться к игре. Посмотрим, может, кино какое. Правда, я не обещаю, что не полезу домогаться тебя еще в начале фильма…
– Я серьезно, – перебиваю Громова, он тараторит так быстро, будто пытается меня убедить, что все хорошо, но…
– Я тоже.
Ну какой же он иногда… самец овцы!
– Почему ты ничего не сказал мне? – бросаю я с укором и сдаю себя с головой. Точно похожа на обиженную маленькую девочку, а не взрослую разумную женщину, какой хочу казаться. Ну и в топку все! – Почему не сказал о Европе?
Еще и губа дрожит.
– Потому что не думал, что это понадобится.
Арсений пожимает плечами, прячет руки в карманах, смотрит, но будто сквозь меня. Закрывается.
– Значит, ты полагал, что мы переспим, а затем разбежимся? – я невольно повышаю голос, но все еще пытаюсь держать себя в руках. Он все лгал. Он обо всем лгал, чтобы затащить меня в постель. Я ему никто. – Я без наездов, Громов. Просто хочу понять твою логику.
– Это пройденный этап, я бы не поехал в другой город, если бы просто хотел с тобой переспать. Я не рыцарь в сияющих доспехах, который будет совершать подвиги, ты меня с кем-то спутала.
– Тогда что? Думал, мы будем трахаться… – Он кривит губы, когда я выплевываю это полное гнева слово. – Сколько? Месяц? Три? – До следующего семестра, о котором говорил его отец, всего три месяца, и от осознания этого факта я будто теряю способность дышать. Делаю вдох, но воздух не идет. Не могу. Давлюсь, кашляю, плачу… блин, я плачу. Стыдно, но я не могу остановить слезы, которые льются из глаз.
– Я улетаю через две недели. Будет пробная игра и заключение контракта, если обе стороны все устроит.
Две недели. Четырнадцать дней. Я, кажется, умираю от этого нового потрясения. У меня подгибаются колени, но я из последних сил стою и даже не всхлипываю, просто беззвучно плачу.
– За что ты так со мной? – Конечно, я сдаюсь, иначе и быть не могло. Я слабая. Особенно рядом с ним. После всего.
– Я тоже тебя не планировал, если ты думаешь, что хреново тебе одной.
Каждое его слово – пуля в самое сердце. Потому что я знаю, он не врет. Потому что звучит безнадежно и устало. Только от этого мне не легче.
– Я так не смогу, – шепчу под нос и смотрю на ботинки, которые не сняла.
– Как «так»?
– Не знаю. Жить в моменте? Это ты хочешь предложить? Натрахаться за две недели и спокойно разойтись на все четыре…
– Прекрати, тебе не идет.
– А что я говорю не так, Арсений? У тебя будущее, мне ничего такого не светит. Я не верю в отношения на расстоянии, тем более с таким, как ты! – снова взрываюсь, снова стреляю взглядом в него и вижу, как у Громова заостряются скулы.
– Таким, как я? – Он облизывает губы и качается с носков на пятки, так и не вытаскивает ладоней из карманов. Громов откровенно злится, но мне кажется, что сейчас все равно ничего даже близко не сравнится с
Это все не по-настоящему.
Сюр.
Я сплю.
– Мне не пофиг.
Но я все равно разворачиваюсь, вытираю слезы и делаю шаг к двери, когда грудную клетку сдавливают в стальных тисках. Это руки Громова перекрывают мне кислород, это его тело впечатывается в меня, как чертов wrecking ball, на котором в клипе катается Майли Сайрус, – просто не знаю, как называется это дурацкое ядро по-русски. Арсений зарывается носом в мои волосы, громко вдыхает и, ослабив хватку, невыносимо тяжело выдыхает вместе со мной.
– Не уходи. Я не это имел в виду.
Если честно, я и сам не знаю, что имел в виду. Ляпнул на нервах, не подумав. Но стоило представить, что Булочка вот сейчас, в эту самую минуту, развернется и уйдет, оставив меня наедине с моими мрачными мыслями, становится тошно. Сердце давит. Горло перехватывает. И какая-то ядовитая тяжесть оседает в желудке, мешая телу нормально функционировать.
Я не хочу, чтобы Огнева уходила. Никогда, кажется. Но эту мысль я заталкиваю глубоко-глубоко, потому что пока не готов с ней разбираться. Важно то, что я не хочу, чтобы она уходила сейчас. Чтобы спала от меня отдельно. Чтобы, черт возьми, виделась с культуристом или любым другим членистоногим. Хочу, чтобы была рядом. Смеялась под боком, дышала мне в затылок, дерзила, злилась, бесила даже. Только чтобы была. Не знаю, как я жил без нее раньше, но знаю, что теперь без нее не могу. Никому в том не признаюсь, но вот сейчас, когда она отвернулась от меня и сделала шаг к двери, мне вдруг стало очень и очень страшно.
– Не отпущу тебя, Вик, – шепчу ей в волосы, недоумевая, как упустил момент, когда все через жопу пошло. Сказал бы кто, как исправить – исправил бы. А я только знаю, что хочу вот так, как сейчас, держать Булочку в объятиях, зарывшись носом в ее сладкую макушку, и не думать ни о чем другом.
– Арсений, – сопит она. – Дай мне уйти.
Уйти? Нет. Ни за что.
Я разворачиваю ее к себе лицом, фиксирую ладонями голову и нагло похищаю с дрожащих губ готовый сорваться протест.
