Первое сообщение от Арсения падает на мой новый телефон, к которому я по-прежнему не могу привыкнуть и теперь, зная, как все будет через две недели, точно у себя не оставлю, около десяти утра.
Я поджимаю губы и читаю следующее.
Смотрю на экран, пока из глаз не начинают течь слезы. Снова. Ужас! Громов превратил меня в самую настоящую эмоциональную развалину. К трем на моем телефоне скапливается десяток неотвеченных сообщений. Среди них есть вопросы, утверждения, гневные восклицания, которые в конце концов сменяются фирменными сексуальными угрозами Арсения, от которых я обычно начинаю возбуждаться. Теперь тоже, но на этот раз физический отклик булькает в адском котле, смешавшись с болью и разочарованием. В пять он звонит. Я долго не решаюсь ответить, но потом, ведомая неясным порывом, все же успеваю нажать пальцем на экран до того, как Арсений отключится. Я просто хочу послушать его голос – это я обещаю себе мысленно, чтобы ненадолго притушить ломку.
– Вика, че за демонстративный игнор? – доносится из динамика.
– Это не игнор, – отвечаю я тихо, молча посылая благодарности во вселенную, потому что мой голос пусть и звучит непривычно сипло, но хотя бы не дрожит.
– Ты в общаге? Приеду за тобой.
– Нет, Арсений… – перевожу дыхание. – Я в общаге, но приезжать за мной не нужно. Я… Нам лучше закончить все сейчас.
– Херня, – летит в трубку гневное и категоричное. – Собирайся. Хватит нести этот бред.
– Мы друг другу не подходим.
– Ты это поняла до или после того, как два раза кончила подо мной ночью? – Теперь голос Громова звучит почти надменно. К таким разговорам он явно не привык, поэтому включает обычную для него наглость.
– К чему этот вопрос?
Слышу его тяжелый вздох.
– Я хочу тебя увидеть. Давай просто поговорим. Вика, блин, я подыхаю.
– Не сегодня, – неизвестно откуда нахожу в себе силы отказаться. – Пожалуйста, Арсений. Мне нужно время.
Он молчит. Секунду. Десять. Почти минуту. А я крепко прижимаю к уху трубку, слушая его дыхание, мысленно рисуя его до одури привлекательный портрет и…
– Как знаешь, – наконец выдает он тихо и устало. – Бери свое время, если для тебя оно ценнее нас.
– Арсений, ты… – «не понимаешь», хочу сказать я, но он уже отключается, оставляя меня один на один с тишиной в трубке и моими сожалениями, пока я не захлебываюсь рыданиями, которые изо всех сил сдерживала весь день.
Остаток выходных я провожу, закрывшись от всего мира в своей комнате. В понедельник прогуливаю историю. На этой паре, слава богу, не отмечают присутствующих, но даже если бы это делали, сомневаюсь, что собрала бы себя в кучу, чтобы выйти из комнаты. Я вон до душа себя дотащить не могу, какой мне мир? От двойной физкультуры у меня освобождение, но Настя напоминает, что хорошо было бы встретиться сегодня вечером на тренировке, чтобы отработать программу перед предстоящей игрой. Это мог быть отличный повод отвлечься, но, вместо того чтобы согласиться, я слушаю заветы Бродского и не совершаю ошибку – остаюсь в комнате. Извиняюсь перед Настей, прошу сбросить видео элементов и клятвенно обещаю быть молодцом в среду. Просто не представляю, как заставить себя встать с кровати.
Весь день меня бросает из крайности в крайность: то я готова навсегда забыть Арсения Громова, то едва ли не вызываю такси, чтобы мчаться к нему. Постоянно проверяю телефон, но он не пишет – обиделся или дает мне то самое время, о котором я попросила? Не знаю. Уверена только в том, что, если бы он пришел за мной прямо сейчас, то я бы, даже не задумываясь, уехала с ним куда угодно.
Вечером становится особенно туго. Я пытаюсь чем-то занять себя, но все бросаю, так и не начав. В результате время то стопорится на долгие минуты, то я моргаю – и нет двух часов. Только ближе к ночи выползаю на кухню, чтобы съесть бутерброд, потому что за весь день ни разу не перекусила и не хотела даже, пока желудок не скрутило до боли. В результате проглатываю его в два укуса, не распробовав, вздыхаю с тоской, встаю из-за стола и тут же стопорюсь, застав у микроволновки Платонова, друга Арсения, с ланч-боксом в руках.
– У нас сломалась, – кивает он на микроволновую печь. Странно, что у всех она постоянно ломается, а у нас работает. Может, нормально мыть ее надо и не сушить в ней носки? Но это я про себя возмущаюсь, вслух ничего не говорю. Сглатываю, еще раз вздыхаю и молча мою тарелку в раковине. Стараюсь занять руки и мысли, потому что мне хочется вытрясти из Руслана все, что он знает об Арсении: где он, как он, спрашивал ли обо мне. Но я, конечно же, оставляю все вопросы при себе. Платонов еще в прошлый раз дал понять, как ко мне относится.
– Приятного аппетита, – прочистив горло, хриплю севшим из-за долгого молчания голосом из вежливости и направляюсь в коридор, когда слышу, что меня зовут.
– Огнева. – Я оборачиваюсь и даже как будто не верю в то, что это Платонов сказал. Мне послышалось, я принимаю желаемое за действительное? – Я не знаю, что у вас происходит, но ему тоже плохо. Не видел его раньше таким.
