– Молчи, ладно? – почти умоляю я, покрывая легкими поцелуями ее губы, щеки, подбородок. – Сейчас просто молчи.
Наши губы сталкиваются в тот момент, когда я начинаю стягивать с Огневой пуховик и без прелюдии лезть под водолазку. Там кожа – теплая, мягкая, нежная, – которую я до одури хочу попробовать на вкус и заклеймить. Потому что Вика – моя.
– Так нельзя… – шепчет она, жадно хватая воздух.
– Только так и можно, Булочка, – возражаю я, запечатывая ее рот поцелуем.
Она сопротивляется лишь секунду. Потом с тяжелым вздохом жмется ко мне ближе, запускает пальцы в мои волосы, гладит затылок, танцует своим языком в моем рту, отражая каждый выпад, каждое вторжение. И стонет. Глухо и убийственно сексуально.
Я отстраняюсь, чтобы дать нам обоим вдохнуть. Смотрю на Вику. Просто смотрю.
– Хочу тебя, – выдыхаю как есть. – Хочу. Можно?
Ее губы припухли. Щеки побледнели. В глазах застыли слезы. Дышит тяжело и часто, но смотрит прямо, не таясь. И хотя ничего не говорит, я почему-то знаю, что у нее на уме. Наверное, потому что у меня – то же самое. Чувства, боль, желание… Какая же это все лютая жесть.
Я вдруг вспоминаю, как все между нами завертелось. Первую стычку. Мое свинское поведение. То, как обижал ее. То, как смело она давала отпор. Когда все изменилось? Хрен разберешь. Но изменилось же. На сто восемьдесят градусов.
– Останешься со мной сегодня? – спрашиваю я, так и не дождавшись ответа, не в силах игнорировать ноющий жар в груди. Он возникает там и медленно, словно расплавленный металл, стекает в низ живота, по пути инфицируя другие органы.
Мне больно от того, что она молчит. Мне больно от того, что если она захочет уйти, то я буду не в праве ее задерживать. Потому что мы… просто мы. Ничего не планировали, ничего не обещали друг другу. Просто случились, как притянутые друг к другу магниты. Или это мне хочется думать, что не планировали и не обещали? Я ведь не словами, но поведением давал ей понять, что все непросто так, а теперь…
Вика открывает рот, но потом вдруг захлопывает его. Качает головой. Позвоночник простреливает холодом, стоит мне подумать, что это ее отказ. Уйдет сейчас? Скажет, что хочет все закончить? Нет, она этого не делает. Глядя мне в глаза, вдруг берется за край своей водолазки и стаскивает ее через голову, оставаясь передо мной в юбке и лифчике. Порочная принцесса, блин. Охренительная.
– Сука-а-а, – тяну я, подхватывая ее на руки. Как оголодавшее животное, облизываю ее шею, ключицы, верхнюю часть груди, не скрытую от меня бельем.
До спальни мы добираемся на автопилоте. Не знаю, каким чудом мы никуда не врезаемся, потому что весь маршрут жадно обсасываем друг другу губы, нёба и языки. Я бережно опускаю Булочку на кровать. Избавляюсь от своего свитера и футболки, расстегиваю ремень на джинсах. И все это, не сводя с нее взгляда. Наслаждаясь выражением восхищения в серых глазах, когда они жадно скользят по моему обнаженному торсу и замирают на расстегнутой ширинке.
– Хочешь помочь? – хриплю я.
Огнева стыдливо прикрывает ресницы, облизывает губы, но сдвигает задницу мне навстречу. Ее ладони ложатся на мои бедра, все еще упакованные в джинсы. Тонкие пальцы задевают обнаженную кожу живота.
Блин, одно движение, и я просто кончу.
– Я передумал, – бросаю отрывисто, опрокидывая ее обратно на простыни. Так безопаснее. Я все сделаю сам.
Сдергиваю с себя джинсы вместе с трусами и склоняюсь над Булочкой. Вдыхаю ее запах. Касаюсь губами ребер. Через шелковую ткань прикусываю зубами сосок, добавляя остроты. Вика в ответ на это выгибается и сладко стонет. Запускаю руку ей под юбку. Нащупываю пояс колготок. Оттягиваю вниз и трогаю шелк трусиков, дразнящими похлопываниями пробираюсь под них, касаясь ее – горячей и влажной. Ее мягкий всхлип рикошетит в голову, в грудь, опаляет пах. С утробным рычанием я засасываю кожу на ее животе и с каким-то маниакальным удовольствием наблюдаю, как от этой грубоватой ласки она вся покрывается мурашками.
Просунув ладонь под ее ягодицу, сначала мну, потом тяну вниз ее юбку. Приходится отстраниться, чтобы освободить Вику от колготок и трусиков. Она пытается зажаться, прикрыться руками, но я не позволяю. Мягко и при этом безапелляционно убираю ее ладони. Удерживая их по бокам, развожу ее ноги в стороны и аккуратно, для пробы касаюсь там языком. А Булочка дергается, жалобно стонет. Судорога удовольствия простреливает ее потрясающе сексуальное тело.
– Арсений, нет… – лепечет хрипло.
Поднимаю на нее глаза. Охреневаю от того, насколько она красивая: такая растерянная, с затуманенным похотью взглядом и бешено бьющейся на тонкой шее артерией. Смотрю на нее, впитываю, и легкие будто увеличиваются в объеме.
– Ш-ш-ш, – шепчу я. – Расслабься. Закрой глаза. Чувствуй.
И она чувствует. О, как она чувствует!
Я трогаю ее языком, прикусываю губами. Посасываю. Втягиваю в рот. Жалю зубами. Надавливаю. Зализываю. Даю и забираю, пока она не начинает судорожно извиваться в моих руках, пока с ее губ не срывается бессвязная ерунда, пока ее бедра не идут мелкой дрожью, выдающей ее полное и такое прекрасное освобождение.
