– Ар… Арсений… – выдыхает она, выгибая поясницу и до ломоты в затылке натягивая пальцами мои волосы.
Ее смущение. Ее тепло. Ее пряный вкус на языке. Ее сладковатый запах, щекочущий ноздри… В этот миг мое собственное желание становится таким сильным, что начинает причинять боль. Член надрывно пульсирует. В глазах темнеет. По венам разгоняется не кровь – жидкое пламя. Сердце несется галопом и отчаянно долбится в ребра. Я нетерпеливо срываю с Булочки лифчик, потому что не хочу, чтобы между нами было что-то лишнее. Жадно набрасываюсь на ее потяжелевшую от возбуждения грудь и готовлюсь войти в нее, но не делаю этот финальный бросок – на ощупь ищу в кармане джинсов презерватив, одновременно пытаясь поймать расфокусированный взгляд, чтобы убедиться, что желание взаимно.
– Вика?
– Да.
Маленькая. Это ее «да» – все, что мне нужно. Врываюсь в нее. Такую женственную, узкую, запредельно горячую. Затихаю, когда она морщится, давая ей привыкнуть к размерам. Давая себе возможность осознать ее тесноту и не кончить сразу. После начинаю двигаться. Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, охреневая от того, с какой готовностью она подает бедра мне навстречу. Каждый толчок отзывается вибрацией в затылке и вспышками удовольствия по всему телу. Мыслей нет. Вместо них – выжженное поле. Понять, что происходит внутри, нереально. Всего много. Ее много. И адски мало. Стоит представить, что через две недели всего этого не будет – сердце такой бешеной тоской заходится.
– Вика… – хриплю я, вбиваясь в ее тело. Глубоко. Без остатка. – Вика…
Мы горим. Плавимся в химической реакции тел, захваченных похотью и чем-то еще. Более глубоким, сокровенным, тревожным, таким, чему я пока не в состоянии дать определение.
Сгораем. Вместе. До самого пепла.
Арсений – это наркотик, после сегодняшней ночи у меня в этом нет ни малейшего сомнения. Даже зная, что утром будет мучительно больно, я все равно осталась с ним, чтобы перехватить дозу, позволила ему… Позволила? Топлю беззвучный стон в подушке. Господи, да я сама активно участвовала в процессе! Целовала его страстно и глубоко, отдавалась ему целиком и полностью, принимала всего без остатка…
За окном едва брезжит рассвет. Громов мирно сопит на соседней подушке, утомленный и удовлетворенный, а я спать не могу – снова и снова прокручиваю в голове события вчерашних дня и ночи, ощущая, как внутри все кровоточит и ломается. Зачем он это затеял, если знал, что его ждет Европа? И главное… почему я поддалась? Стоит представить, что через две недели он уедет, а я останусь, хочется выть от безысходности. Не вою только потому, что боюсь его разбудить. Это была бессонная ночь, а он до конца так и не оправился от болезни…
Стараясь не издавать лишних звуков, я медленно выскальзываю из постели, на ощупь ищу на полу свои вещи, торопливо одеваюсь, избегая смотреть на спящего Арсения. Боюсь, что, если только взгляну, не уйду. Не смогу. А я и так максимально усложнила для себя наше расставание, чтобы увязать в нем еще сильнее. Хотя куда сильнее? Ем, учусь, работаю с мыслями о нем, физически откликаюсь на каждое его прикосновение, чувствую его близость на каком-то совершенно новом для себя уровне, хочу постоянно быть рядом… Если это не любовь, тогда я не могу даже представить, что это такое. Но любить Арсения Громова – это ведь с самого начала абсолютно бредовая затея. Как же я так попалась?
Уже полностью одетая, я все же оборачиваюсь в дверях. В утреннем свете он выглядит еще более прекрасным, чем обычно: рельефные плечи, скульптурные скулы, копна непослушных темно-русых волос… Больше всего на свете мне хочется скинуть с себя ненужные вещи, вернуться в постель, забраться под одеяло и прижаться к крепкому горячему телу, которое этой ночью подарило мне столько сказочных мгновений, но я останавливаю себя. Настанет утро. Мы проснемся. И что тогда? Улыбаться Арсению, делая вид, что все в порядке, я не смогу, а устраивать ему сцены… На это у меня нет никакого права.
Жадно впитываю в себя его образ до тех пор, пока он и кровать не начинают расплываться перед глазами. Часто-часто моргаю, чтобы не дать слезам пролиться, а потом ухожу. Сбегаю, наверное. Потому что остаться – значит причинить себе еще больше боли, а я и так, кажется, едва выношу масштаб рвущей душу катастрофы.
Так странно. Всерьез я ведь на самом деле и не думала о каких-то долгосрочных отношениях с Арсением. Все произошло чересчур быстро, чтобы я успела вовремя нажать на стоп-кран. Но теперь, когда я точно знаю, что отношения между нами невозможны, у меня появилась какая-то нездоровая, почти отчаянная потребность в них. Это самая издевательская насмешка судьбы.
В общаге воскресным утром тихо и темно. Студенты или разъехались по домам, или крепко спят, поэтому я пробираюсь в свою комнату, не встречая никого по пути. Это хорошо – на обмен любезностями я сейчас тупо не способна.
