И всё же, несмотря на все противоречия, отношения с Хэйтемом, на удивление, налаживались. Кенуэй оказался хорошим собеседником, и разговоры с ним, как бы ни отказывался признаваться себе в этом Уильям, становились интересными и ему самому. Нет, конечно, он не доверял ему – однако не заметить, что в его присутствии становился всё менее напряженным, тоже не мог. Что уж скрывать – он даже сам стал искать общения с ним. То, как на него действовало присутствие Хэйтема, было явно нечеловеческим – он и сам не понимал, что с ним происходило в эти моменты. Но чем больше времени он проводил с призраком, привыкая к нему, тем больше потом осознавал, что та энергия, исходившая от Кенуэя, спокойная, словно безмятежная небесная лазурь в безоблачный день, давала ему чувство… покоя. Да, как бы странно это ни звучало, всё было именно так. Покоя, отвлеченного от земной суеты, вечного и невозмутимого, которого ему так не хватало в эти полные стресса дни. Да и слова Хэйтема казались искренними – зачем бы ему было лгать теперь, когда его жизненная борьба давно была окончена, да и время было не его? К тому же в его жизни на самом деле встречалось так мало людей, с которыми он мог говорить открыто и на равных, не как руководящий или коллега, – людей, которые действительно понимали его. Но он сам был настолько скрытным и недоверчивым ко всем, что теперь едва ли знал человека, способного понять его мотивы и поступки. Но здесь… Хэйтем часто – с улыбкой, в которой, с одной стороны, виделась теплая ностальгия, а с другой – Уильям чувствовал это – крылась глубочайшая печаль, – повторял, что он и Дезмонд напоминают ему самого себя и своего собственного сына… Действительно ли он мог понять его так, как не понимал никто другой? Вправду ли они были так похожи? И что тогда на самом деле могли означать слова «потомок» и «предок»?.. Часть его души искренне желала узнать больше, понять, найти что-то родственное, чего у нее никогда не было… но на это нужно было время, время, время…
И тогда же другая часть его, подозрительная и осторожная, извечно боролась с собой, пытаясь понять, было это правдой или же ложью, умело скрытой под маской добродетели. Что могло вернуть Хэйтема сюда? Действительно ли случайность? Или он мог скрывать что-то? Знал ли вообще о своих новых возможностях в этом неземном обличии? И тогда были ли его действия направлены лишь на то, чтобы завоевать его доверие, а потом застать врасплох тогда, когда бы он меньше всего ожидал этого?.. Сомнения не переставая терзали Уильяма, когда он оставался в одиночестве, ибо он понятия не имел, правильно ли делал, что позволял их отношениям развиваться дальше, или же нет… Боже, сколько вопросов было в его голове, беспрестанно мучивших его! И все они взывали к ответам, которые он пока не мог получить. На всё нужно было время, которого с каждым днем становилось всё меньше и меньше.
***
– Предотвратить конец света пытаетесь только вы, ассасины? – спросил Хэйтем как-то раз, когда они вновь остались один на один друг с другом. – Тамплиеры знают об этом? Предпринимают ли что-то? Как-то помогают или наоборот мешают вам? В противном случае это ведь коснется и их в том числе.
– Я думаю, они знают о нем точно, – ответил Уильям со всей серьезностью, ясно говорившей об искренности его слов. – И более того – готовятся к нему. Строят убежища под землей, чтобы переждать. Не знаю их точных целей, но нам ясно одно – они пытаются мешать нам всеми способами, что у них есть.
– Получается, им всё равно?
– Похоже, что так.
Хэйтем ничего не ответил на это – однако по его хмурому лицу и изогнутым в презрении губам думалось, что он теперь был совсем разочарован в своем ордене. Некоторое время они прошли в молчании, которое Уильям не посмел нарушить, внимательно следя за поведением своего предка, погрузившегося в тяжелые размышления и словно бы переставшего замечать что-либо вокруг себя. Когда же Хэйтем наконец заговорил, то начал о другом, похоже, больше не желая обсуждать их ордена: – Хм, благодаря анимусу я столько всего узнал о Конноре. Я и представить не мог, что Чарльз мог так жестоко поступить с ним в детстве. Теперь я понимаю, почему они так ненавидели друг друга. – Говорил он это, испытывая теперь лишь отвращение к бывшему приближенному.
– На деле вещи часто оказываются совсем не такими, какими мы их представляли прежде.
– Это так, – качая головой, согласился Хэйтем; ему ведь самому пришлось узнать это на горьком опыте. Вздохнув, он вновь заговорил, и теперь в его тоне Уильям впервые открыто услышал грусть и боль, которые были скрыты годами в его некогда живом сердце: – И Дзио… Это было так ужасно – увидеть ее смерть. И Коннор был там, с нею… – мучимый виной, он вновь воскресил в памяти гибель любимой женщины в огне, кошмарном, яростном и безжалостном, что когда-то забрал вместе с отчим домом на площади Королевы Анны и его семью. И будто бы как тогда, в детстве, в том самом доме, когда смотрел на умирающего отца, прочувствовал боль, отчаяние и страх собственного ребенка, столь знакомые ему самому.
