– Кто это поет? – спросил комиссар, закрывая окно.
– Жоан, кто ж еще? – сказал Маттьё, подойдя к нему. – Он счастлив, что у него такой мощный баритон, и очень этим гордится, у его голоса широкий диапазон, Жоан может брать гораздо более высокие и более низкие ноты, чем многие другие обладатели его тембра, и его пение нередко разносится по всему Лувьеку. Все местные жители знают его песни наизусть, он исполняет только четыре, самые любимые, и никакие другие. Так что иногда слышишь, как кто-нибудь из его соседей, сам того не зная, напевает себе под нос арию, написанную в семнадцатом или восемнадцатом веке. По правде говоря, – добавил Маттьё, понизив голос, чтобы репутация Жоана не пострадала, – когда он куда-нибудь сматывается, распевая во весь голос, это значит, что он отправился на поиски белой ласточки.
– Белой ласточки? Совершенно белой?
– Да, у него бывают видения, только никому не говори. Расскажу тебе как-нибудь потом.
– У него все песни из барочного репертуара? – спросил Вейренк.
Лейтенант был единственным в отделе поклонником музыки. Он пел в хоре и часто ходил на концерты. Он даже попытался, хотя и безуспешно, приобщить к своему увлечению Данглара, но этот вид искусства не входил в сферу познаний и интересов майора.
– Ага, вы узнали мелодию! – воскликнул Маттьё.
– Если не ошибаюсь, это Рамо.
– Рамо и Люлли – его божества.
– У него и правда красивый звучный баритон, – признал Вейренк, – но он, к сожалению, не всегда попадает в ноты.
– Так и есть, но музыка сложная, петь эти вещи не так-то просто. Я пробовал несколько раз. Впрочем, никто не замечает, что он фальшивит, никому до этого и дела нет. И прошу вас, ни слова об этом, сам он об этом даже не догадывается, а если узнает, то очень расстроится.
– Само собой разумеется, – сказал Адамберг. – Но как бы ни удивительна была музыкальная страсть Жоана, нам все же придется вернуться к нашим блохам.
Адамберг испытал мимолетное сожаление оттого, что не может присоединиться к Жоану в поисках белой ласточки. Его нынешние поиски были куда менее приятными, и он, прежде чем сесть за стол, собрал волю в кулак. В конце концов, это была его идея – прочесать Лувьек в погоне за блохами.
– Сначала мне нужно добавить ваши данные, – обратился Меркаде к Ретанкур.
– У меня ничего. В домах, которые я обошла, блох не было.
– Очень хорошо. Значит, если исключить женщин, всего это нам дает девятнадцать зараженных домов и четырнадцать подходящих мужчин.
– Мы забыли одну важную деталь, – уточнил Адамберг. – Покупатель четырех ножей, которого Маттьё обнаружил в Ренне, несомненно, носил накладные усы и бороду рыжего цвета.
– Несомненно, – повторил за ним Беррон. – В Лувьеке нет ни одного рыжего.
– Значит, из наших четырнадцати мужчин нужно исключить всех бородачей.
– Господи, – охнул Ноэль. – Опять все сначала?
– Минуточку, – возразил Верден, – я сам из Лувьека, и здесь у меня два брата. Могу с уверенностью сказать, что знаю большую часть местного населения. И Беррон тоже: он жил здесь с женой десять лет, пока его недавно не перевели в Ренн. Возможно, мы вдвоем перечислим вам всех бородачей.
– Вот, смотрите, – сказал Меркаде, повернув к ним экран компьютера.
Беррон и Верден стали изучать список из четырнадцати имен, временами советуясь между собой.
– Ивон Бриан – мимо, – заявил Верден.
– Поверь мне, нет. Я его видел не далее как вчера, он стоял в очереди около дома Гвенаэль.
– Он перестал брить бороду совсем недавно. Может, сразу после того, как купил ножи. Его щетине дня тричетыре, не больше. Он подходит?
– Да, – ответил Адамберг.
– Значит, его оставляем, – сказал Верден, по второму кругу разливая по чашкам сидр.
– В основном мужчина отпускает бороду по двум причинам, – заметил Адамберг. – Во-первых, потому что ему надоело бриться каждое утро, как и всем нам. Во-вторых, когда человеку стукнуло пятьдесят, а то и пятьдесят пять, он старается скрыть под бородой морщины или второй подбородок. Представители последней категории редко решаются сбрить бороду, даже ради того, чтобы приделать фальшивую. Итак, сколько, по-вашему, бородачей в нашем списке?
– Думаю, шесть, – прикинул Верден. – Остается семеро бритых и Ивон Бриан.
– Вы можете мне сказать, какого возраста эти восемь мужчин? – продолжал Адамберг, делая какие-то пометки.
– Молодых среди них нет, – уверенно произнес Меркаде. – В основном это мужчины зрелого возраста, пятидесяти и более лет, двоим за шестьдесят.
– Значит, у нас остается восемь блохастых парней, безбородых или с недавней щетиной, немолодых, но еще полных сил. Они холосты? Или женаты?
– Пятеро из них живут одни. Один вдовец, трое разведенных, один убежденный холостяк.
В дверь четыре раза постучали, и Вейренк пошел открывать, желая выразить Жоану восхищение его пением.
– Рамо. Опера «Дардан», я угадал? – сказал он.
– Да. «Дардан», – сияя, подтвердил Жоан. – Черт побери, какая радость встретить знатока. Вы слушали ее?
– Да. Вы пели отрывок из той блестящей арии, когда Дардан готовится сразиться с чудовищем.
– Незабываемый пассаж.
